загрузка...

Вопросы русской литературы выпуск 10/2004

История русской литературы


Е. А. Попова
Образное решение идейной концепции романа Е. Н. Чирикова «Зверь из бездны»

Герои романа Е. Н. Чирикова «Зверь из бездны», написанном в начале 20-х гг. XX века, волей автора подвергаются «испытанию» одной из библейских номинант: искушениям «зверя из бездны». Попробуем обозначить черты этой номинанты для раскрытия авторского замысла, руководствуясь при этом замечанием Д. С. Лихачева: «Автор произведения искусства сообщает тому, кто его произведение воспринимает, некий стилистический ключ» [1, с. 71]. Для его установления позволим себе небольшой экскурс в лексикологию.
Первичным образом (этимоном) слова «зверь» является старо-славянское слово «дикий» [2, с. 141], которое лежит в основе первого значения слова «зверь» — «дикое, обычно хищное животное» (Словарь И. Ожегова) [3, с. 197]. Отталкиваясь от этимона, можно реконструировать любопытное развитие второго, переносного, значения слова «зверь» — «жестокий, свирепый человек» [2, с. 141]. Мы наблюдаем следующий возвратный процесс: этимологический словарь предлагает к слову «дикий» в качестве антонима слово «домашний». «Домашний» — значит «связанный с домом, с человеком», а «зверь» — значит «не связанный с домом, с человеком». Зверь по своей природе не жесток, т. к. это категориальная особенность человеческой психики. Поэтому, наделяя животного сугубо человеческими чертами, человек создает себе оправдательную «лазейку»: злой, как... В результате, наличие такой обратной этимологии прямого и переносного значения делают этот образ ярким и глубоким.
Кроме вышесказанного отметим наличие коннотации (очень значительной в русле рассматриваемой темы), восходящей к древнему периоду развития человека. Именно тогда зверь — антагонист человека в борьбе за выживание — стал олицетворением силы, затаившейся во тьме, неведомой, страшной в расправе, непредсказуемой в нападении. Эта коннотация едва различима в современном звучании слова «зверь», но явно проступает в библейской номинанте. В этом ее «поддерживает» и подтверждает другое сочетание — «число зверя» (Откр. 13:17, 13:18), несущее сему тревоги, даже страха.
Наличие описанной коннотации, на наш взгляд, причина того, что подобное переносное значение закреплено и в других языках. Например, в английском языке. С той разницей, что семантическая палитра переносного значения «английского зверя» шире: «тупой», «непристойный», «развратный» и т. д. Благодаря английскому, русский словарь пополнился про-звериным словом «брутальный» (brute (англ.) — 1) животное; 2) жестокий, грубый или глупый человек; «скотина»).
Получается, что функционирование номинанты «зверь из бездны» уже изначально сопровождается вереницей образов слова «зверь» (в том числе из несовременного лексикона), что позволяет ей необыкновенно актуализироваться. С другой стороны, использование древних (библейских) образов глобализирует избранную тему, связывает с прошлым вообще и с источником образа в частности. Здесь же отметим, что рассматриваемая нами тема, имеет прямую связь с проблемой интертекстуальности, разработкой которой занимались такие ученые, как Ю. Кристе- вой, Р. Барт, Б. Томашевский и мн. др. По нашим наблюдениям интертекстуальность романа Е. Н. Чирикова «Зверь из бездны» практически не рассматривалась.
«Откровение Святого Иоанна Богослова», откуда и взят «зверь из бездны» (упоминание о явлении «зверя» можно найти и в книгах Ветхого завета, но лишь фрагментарно), считается самой образной из всех книг Нового Завета. Причем, в теологической литературе образность «Откровения» характеризуется как «апокалипсический способ сообщения эсхатологических истин» [4]. Можно добавить, что литературная традиция расширила рамки сообщаемых истин до онтологических горизонтов. Что, в свою очередь, дает возможность использовать картины «Откровения» для иллюстрации и возможного объяснения самых драматических событий в истории человечества. Это положение обозначим как образную реноминацию, осуществленную по схеме: от некоего явления к образу, затем от образа к объяснению другого явления. Потому что исторической подкладкой «Откровения Св. Иоанна Богослова» считается послание азиатским христианским церквям о гонителе христиан императоре Нероне («звере из бездны») и о скором Судном дне с целью укрепления духа их послушников. Но уже через три века, как замечает Э. Ренан [5], реальность послания практически оказалась утраченной, вызвав к жизни все новые толкования.
Поэтому вполне очевидно, что революционная катастрофа, потрясшая Россию в начале XX века, вызвала у самых разных философов, как, например, Н. Бердяева: «<...> русская революция, по метафизическому свойству своему, есть крах гуманизма и этим подводит к апокалиптической теме» [6, с. 144] и художников: «Церковь умерла, а храм стал продолжением улицы. Двери открыты, посредине лежит мертвый Христос» (А. Блок) [7, с. 142] видение своего времени как апокалиптического. Библейский образный мир покрывает современников Октябрьской революции без разбора партийности и убеждений. Причем, у Блока явлен новый «языческий» апокалипсис: поэт назвал свою статью «Исповедью язычника», устрашившись, быть может, видения «мертвого Христа». В. В. Розанов вовсе вынес приговор, назвав свой эссеистский сборник «Апокалипсисом нашего времени» и охарактеризовав таким образом революционные события 1917 года и возглавив сонм прозаиков, обратившихся к откровениям Иоанна Богослова. Конечно же, апокалиптические мотивы широко представлены и в поэзии (например, в своем послании «Потомкам» (1921) М. Волошин написал: «Мы пережили Илиады войн, / И Апокалипсисы Революций» [8, с. 176]). Разработку этой темы (апокалиптика в поэзии) можно найти в работах Л. Ф. Кациса, В. Н. Топорова [9].
Главной идеей «Откровения святого Иоанна Богослова» классическая русская теософия считает противостояние и победу Агнца над Зверем, где Зверь — это дьявол, Агнец — Бог. «Предмет его (Откровения Св. Ионна Богослова. — Е. П.) — брань змия, древнего искусителя, с Агнцем — искупителем, полная окончательная победа Агнца и будущее обновление всего мира», — дает почти школьное (в своей простоте) определение Библейская энциклопедия, «труд и издание Архимандрита Никифора» (М., 1891) [11, с. 53]. А вот заключение филолога (и тем особенно любопытно) и богослова Э. Ренана: «Апокалипсис является почти единственным примером гениальной подделки, оригинальной компиляции» [5, с. 347]. При том, ничуть не умаляя божественности этой книги, заключает: «Это способ творчества <...> создать посредством такой произвольной игры слов новую теологию <...>» [5, с. 348].
Если быть точными, то следует заметить, что в «Откровении» сначала появляется «великий дракон, древний змей, называемый диаволом и сатаною» (Откр. 12:10), «большой красный дракон с семью головами и десятью рогами» (Откр. 12:3). А уж для выполнения своей воли («хула на Бога», «война со святыми») он вызывает зверя. Дракон довольно сказочен, зверь же имеет реальные черты: «подобен барсу; ноги у него — как у медведя, и пасть у него — как пасть у льва» (Откр. 13:2). Такая узнаваемость, вероятно, привела к тому, что именно этот образ стал олицетворением зла, а не более главенствующий, но и менее реальный персонаж — дракон. Кстати, авторское цветовое видение «номинированного» персонажа таково: «если в красках, то дракон х белый х красный» [12, с. 451]. Это идеологизированное указание содержится в письме дочери Людмиле по поводу оформления обложки романа. Есть интересная в своей детерминированности версия толкования, по которой «зверь» явился не из ада, преисподней, а из «бездны людской толпы»: «Он выходит из моря, которое на языке Священного Писания весьма часто употребляется в смысле множества народов <...>» [4, с. 73]. Такое видение присутствует и в романе Чирикова: «Надо утишить бездны людского моря (выделено нами. — Е. П.), надо убить самого «зверя» [13, с. 531].
Как идейно, так и образно номинанта «зверь» является, на наш взгляд, ключевой фигурой «Откровения» как могущественный концентрат зла, о котором предупреждается человечество. Поэтому именно эта номинанта получила более широкое воплощение в искусстве по сравнению с другими образами «Откровения». «И каждый / Внутри себя увидел солнце / В зверином круге...» [8, с. 244], — это заключительные строки стихотворения «Суд», входящего в поэму М. Волошина «Путями Каина». А вот начало стихотворения другого автора, написавшего свои знаменитые строки уже со знанием результатов работы репрессивной машины 30-х гг.: «Век мой, зверь мой, кто сумеет / Заглянуть в твои зрачки <...>» [14, с. 141]. И снова, как мы уже отмечали выше, оба таких разных автора — Волошин и Мандельштам — каждый глубоко по-своему увидели Революцию, но «зверь» фигурирует у обоих.
Не мог не обратиться к «звериному» образу писатель и религиозный философ Д. С. Мережковский. Его трилогия «Царство зверя» повествует о событиях в России первой трети XIX века и носит достаточно прозрачное название. Главный «зверь» трилогии обозначен самим автором — это граф Аракчеев. Но автор, наряду с персонифицированным злом, обозначает и другой «звериный» лик, «предтечу» образного воплощения Е. Н. Чирикова. О нем предостерегающе говорят и император Павел: «<...> бабушкины (Екатерины II. — Е. П.) внуки спят и видят во сне конституцию, республику, Права Человека, а того не разумеют, что оных Правах заключается дух сатанинский, уготовляющий путь Зверю, Антихристу» [15, т. 3, с. 20]; и монах Фотий: «Готовится царство Зверя. <...> Как пожар, в России вскоре возгорится революция; уже дрова подкладены и огонь подкладывают» [там же, с. 146—147]. Нарисованы страшные приметы готовящихся преобразований общества, не осуществленные декабристами, но точно предсказанные Мережковским: «Математическое равенство, как бритва, брило до крови; как острый серп — колосья — срезывало, скашивало головы, чтоб подвести всех под общий уровень» [там же, с. 225] (Пестель о равенстве — главной цели «устройства гражданского»). Таким образом, и Аракчееву, и декабристам была присвоена одна апокалиптическая номинанта. Объяснение же, почему Мережковский так представил идейных противников можно найти у самого автора:
«Пестель: — <...> Пушкин говорит, что с него-то (Петра I. — Е. П.) <...> и началась революция в России...
-       И самодержавие с него же, — заметил Голицын.
-       Да, крайности сходятся...» [там же, с. 234].
Мережковский закончил трилогию в 1918 г., когда пожар, о
котором пророчествовал персонаж Фотий, разгорелся вовсю. Позже, в 1922 г. в коллективном сборнике, опять же с «прозрачным» названием «Царство антихриста» философ пророчески написал: «Должно учесть как следует безмерность того, что сейчас происходит в России <...>, безумно надеяться, что зазиявшую под Россией бездну можно окружить загородкою и что бездна эта не втянет в себя и другие народы!» [15, т. 4, с. 665].
«Европа-Европа! Куда ты идешь?! над бездной ходишь!.. Как ниспровергнуто все, аж!..» [16, с. 123] — вторит Д. С. Мережковскому герой эпопеи И. Шмелева «Солнце мертвых» бывший почтальон Дрозд — «праведник в окаянной жизни». Отметим буквальную схожесть этих цитат, написанных с разницей в год. Бездна — это неотъемлемая примета «зверя», некая холодная бесконечность, бескорность, безродность, тьма. Это дополнительная характеристика «зверя», неотъемлемая составляющая номинанты.
Л. Андреев, назвав рассказ «Бездна» (1902), в самом тексте библийский мотив сообщает имплицитно. Как, впрочем, и А. И. Куприн в повести «Яма» (1909—1915), поселив в прозаичную бездну — «яму» — своих падших персонажей. Рассказ JI. Андреева в контексте нашей работы интересен тем, что довольно отчетливые нити реминисценции тянутся от него к роману Е. Н. Чирикова. В обоих произведениях отражено такое проявление «зверя» как похоть, причем состояние героя в момент поглощения его «зверем» буквально калькировано. «На один миг сверкающий огненный ужас озарил его мысли, открыв перед ним черную бездну» [17, с. 155] — описывается состояние героя «Бездны» перед насилием. Читатель вместе с автором замирает, миг: «И черная бездна поглотила его» [там же]. А вот у Чирикова: «И вдруг налетел шквалом вихрь проснувшегося вожделения, взметнул все тело, затуманил, закружил сознание <...>» [13 , с. 605]. И падают в бездну греховности герои романа — Борис и Лада, предавая тем самым Борис брата и невесту, Лада — мужа.
Другой рассказ Л. Андреева «Проклятие зверя» (1913) тоже очень близок рассматриваемой теме, к тому же позволяет расширить семантические границы библейской номинанты, развить функционирование антитезы зверь/человек. Андреев пишет о реальном животном, страдающем в неволе зоопарка, но аллюзивность библейскому зверю очевидна. «<...> это был, несомненно, голос зверя, но в то же время в нем ясно чувствовалось что-то человеческое <...>. Поскольку он был человечен — это было чувство бешеного гнева, громовая музыка непрерывных огненных проклятий; но поскольку он оставался звериным — в нем было еще что-то, не поддающееся определению, но еще более страшное» [18, с. 134]. Присутствие более страшного, не поддающегося определению, наделяет произведение тем трансцедентным смыслом, о котором мы скажем ниже, а также подтверждает архаическую коннотацию.
Произведения, выбранные нами для сопоставления с романом «Зверь из бездны», созданы до революции, т. е. до самого сильного момента катализации апокалиптики в искусстве. Тем не менее, они прекрасно иллюстрируют мысль Н. Бердяева о том, что «кризис гуманизма» начался еще в конце XIX века, достигнув апогея в 1917-м и последующие годы: «Произошла какая-то непоправимая катастрофа в судьбе человека, катастрофа надрыва его человеческого самоутверждения в человеческое самоотрицание <...>» [6, с. 131]. Роман Е. Н. Чирикова, законченный к 1922 году, содержит отражение уже свершившегося предчувствия и ожидания.
Но не только исторический разлом явился толчком к использованию художниками апокалиптической тематики. Мы согласны с В. М. Марковичем, что причина подобного, можно сказать, общемассового осмысления действительности состоит в русской ментальности: «...осваивая фактическую реальность общественной и частной жизни людей, постигая в полной мере ее социальную и психологическую детерминированность, классический русский реализм едва ли не с такой же силой устремляется за пределы этой реальности <...>. <...> общественная жизнь, история, метания человеческой души получают тогда трансцедентный смысл, начинают соотносится с такими категориями, как вечность, высшая справедливость, провиденциальная миссия России, конец света, Страшный суд, царство Божие на земле» [10, с. 8]. Причем, акцентируемся на том, что «за пределы реальности» устремляется не символизм, вернее не только символизм, которому это свойственно по определению, а именно реализм. И существование рассматриваемой номинанты в пространстве традиционного образца русского реализма, коим, на наш взгляд, является роман «Зверь из бездны», действительно оказывается органичным и уместным. Справедливости ради отметим, что писатель в свое время отдал дань символизму, написав, например, «драматическую фантазию» «Легенда старого замка» (1906). И если говорить о последующих проявлениях символизма в творчестве Е. Н. Чирикова, то можно отметить увлечение фольклорными и волшебными сказками. А также о символистических приемах, как в романе «Зверь из бездны», в котором символ-ключ открывает авторский замысел, не нанося ущерб правдивому, порой документальному изображению действительности.
Вообще «зверь» разнолик, что находит отражение во всевозможных проявлениях приносимого им зла. Но главный из пороков — «чудесами <...> обольщать живущих на земле» (Откр. 13:14).
В романе Е. Н. Чирикова проявления «зверя из бездны» дополнены новым, авторским смыслом по сравнению с библейскими. Это и — безобразный лик войны: «он (Владимир Паромов. — Е. П.) уже во власти «Зверя из бездны»: одна ненависть кипит в крови, и не чувствуется боли» [13, с. 482] (так описано состояние одного из главных героев на поле брани). Это и — «бунт половой страсти»: «И вдруг налетел шквалом вихрь проснувшегося вожделения, взметнул все тело, затуманил-закружил сознание и превратил Бориса в «зверя»... [13, с. 605]. Это и — изменение самого облика человека: люди «делались жестокими и несправедливыми, несчастными и грязными...» [13, с. 561]. Это и — разрушение родственных уз: «Родители не только теряли детей, но часто бросали их <...>» [там же].
Первопричина всех этих «зверских» проявлений, как и в «Откровении», — «обольщение»: «Страшный обман и самообман. Величайшая из дьявольских провокаций. И орудие ее — «Зверь из бездны», ненависть и злоба» [13, с. 530]. К такому заключение приходит автор, анализируя итоги революции. Об этом же Е. Н. Чириков пишет в автобиографической работе «На путях жизни и творчества»: «Всего более меня оттолкнула от профессиональных революционеров демагогическая ложь (выделено нами. — Е. П.) и неразборчивость в средствах и безжалостность по отношению к трудовым массам, которые они толкают на смерть...» [19, с. 367].
Посыл о сатанинском приеме «обольщения» присутствует и в эпопее И. Шмелева «Солнце мертвых»: «Спи же с миром, глупый, успокоившийся Кулеш! Не одного тебя обманули громкие слова лжи и лести. Миллионы таких обмануты, и миллионы еще обманут... <...> Нет, ты не дурак, Кулеш... Ты — простак» [16, с. 153]. Обольщение совершается с помощью элементарного обмана, но сдобренного чудесами («чудесами <...> обольщает живущих на земле» (Откр. 13:14)). «Чудеса могут быть. Если куль-ту-ра так... ниспровергает, то обязательно нужны чудеса, и бу-дут!» [там же]. Так Дрозд «с укоризной» упоминает «чудеса» в противовес культуре, так же, как и в «Откровении» «чудеса» — это от сатаны. И здесь же об «Откровении»: «А почему — от- ...кровение?! От... крови!». Такой страшный вывод делает доморощенный философ-праведник об одной из священных книг. Присутствует в поэме и другое толкование «Откровения», принадлежащее доктору, не менее трагичное в своей причинности: «...мы приближаемся к величайшему откровению, быть может... Быть может, в действительности ни-ничего нет...» [16, с. 79]. Героев эпопеи лишают крова, близких, будущего и веры: «Бога у меня нет: синее небо пусто» [16, с. 26]. Вместо Господа появляется «зверь»: «Лица Твоего не вижу, Господи! Чую безмерность страдания и тоски... ужасом постигаю Зло, облекающееся плотью. Оно набирает силу. Слышу его зычный, звериный рык...» [16, с. 89] (Блестящий пример введения той же архаической коннотации для воссоздания древнего страха перед неумолимостью нападения и конца.) Это ли не осуществление пророчества Иоанна Богослова?
Поэма «Солнце мертвых» глубоко трагедийна, судьбы героев безысходны, но автор надеется на тех, кто не испугался «Зла, облекшегося плотью»: «Храбрыми Бог владеет! <...> Будет продолжаться борьба, за правду, борьба за душу» [16, с. 117]. А утешает автора апокалиптическая идея возмездия, звучащая библейским проклятием: «Гордые вожди масс, воссядете вы на костях их с убийцами и ворами и, пожирая остатки прошлого, назоветесь вождями мертвых» [16, с. 102—103].
Следуя логике «Октровения...» номинантный персонаж может и должен быть уничтожен. В оригинале евангельской книги победитель «зверя» обозначен так: «Имя Ему: Слово Божие» (Откр. 19:13), и далее: «Из уст его исходит острый меч, чтобы им поражать народы» (Откр. 19:15). Отчасти таким образом эта эсхатологическая коллизия переводится в филологическую область слов, которые имеют поражающую силу. Е. И. Чириков утешением и спасением человечества от «зверя из бездны» видит только женщину: «Только женщина спасет мир от хаоса и разрушения, ибо в ней, в ее материнстве, вечный источник жизни и победа над смертью...» [13, с. 506]. В романе эту спасительную миссию выполняет сестра милосердия Вероника, невеста Бориса Паромова. Именно она (одна из главных героев романа) остается в живых, чтобы спасать. Чириков выстраивает антитезу: любовь/зверь: «И когда покидает Любовь душу человеческую, из нее уходит Бог и вселяется — Ненависть, Дьявол. Зверь из бездны» [13, с. 506].
О мессианской роли женщины пишут многие авторы начала XX века, в том числе и те, к которым мы обращались в нашей статье. У Д. Мережковского заключительным аккордом трилогии «Царство зверя» звучит: «Россию спасет Мать» [15, с. 258]. В «Проклятии зверя» герой, испытывая чувство немотивированной жестокости и ненависти, находит успокоение только у своей любимой: «Вот прикоснулись твои губы к моему лбу, и я уже другой. Откуда это могущество? И что такое женщина?». На что получает ответ: « Женщина — это я. И любовь — это я» [18, с. 137].
В результате, выстраивается алгоритм: «спасение — женщина — любовь», некая светская формула евангельского завета, появившаяся в период смещения аксеологических ориентиров. На наш взгляд, наделение этих литературных героинь мироспа- сительной ролью (в отличие от «Откровения») отражает, таким образом, процесс секуляризации церкви.
Любопытно отметить, что в советской литературе номинанта «зверь из бездны» практически утратила свою несущую функцию, как бы исчерпав свой коммуникативный потенциал еще в начале XX века. Можно отметить даже развитие коннотации- антонима. В повести Ю. Визбора «Завтрак с видом на Эльбрус» можно наблюдать такой очень лирический диалог: «Зверь, — сказала мне Лариса, — ты, знаешь, это больше никогда не повторится. Это утро, и то, как ты глядишь, и то, как я говорю, этот мальчик с велосипедом. Зверь, это — счастье» [20, с. 328]. сюжете нет мотивировки негативного использования такого обращения к любимому человеку. Здесь имеет место проявление нового, непривычного (возможно, определяющий мотив!), психологически обусловленного коннотата.
Е. Н. Чириков в предисловии к роману «Зверь из бездны» для создания установки на документальность описываемого указал, что «автор настоящего произведения не судия, а свидетель». Предоставляя читателю выводы делать самому. Но избрание номинанты «зверь из бездны» «смысловым стержнем романа» (М. В. Михайлова) [13, с. 829] само по себе оценочно. И потом, перо яростного публициста, каким всегда выступал Чириков, помимо, быть может, его воли вывело, если не судебный вердикт, то материал для расследования. Кроме того, использование номинанты кроме охвата художественной символики, о которой мы говорили выше, позволило автору самому структурировать и осмыслить события, потрясшие его Родину.

ЛИТЕРАТУРА
1.  Лихачев Д. С. О филологии. — М.: Высш. шк., 1989.
2. Цыганенке Г. П. Этимологический словарь русского языка. — К.: Рад. шк., 1989.
3.  Ожегов С. И. Словарь русского языка. — М.: Рус. яз., 1986.
4. Откровение (Апокалипсис) Святого Иоанна Богослова с толкованием проф. Лопухина. — Киров, 1992. — Репринт.
5. Ренан Э. Антихрист. — Ярославль: «Терра», 1991. — Репринт.
6.  Бердяев Н. Смысл истории. — М.: Мысль, 1990.
7. «Я лучшей доли не искал...» (Судьба А. Блока в письмах, дневниках, воспоминаниях) / Сост. В. П. Епишерова. — М.: Правда, 1988.
8. Волошин М. А. Стихотворения. Статьи. Воспоминания современников. — М.: Правда, 1991.
9.      Цит. по: Захаров В. Н. «Христианский реализм в русской литературе» // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков: цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр: Сб. научи, трудов. Вып. 3. — Петрозаводск, 2001.
10.      Библейская энциклопедия. — М.: Терра, 1990. — Репринт.
11.      Переписка семьи Чириковых // Крымский Архив. — 2001. - № 7.
12.           Чириков Е. Н. Зверь из бездны. — СПб.: Фолио-Плюс, 2000.
13.      Мандельштам О. Стихотворения. Перевод!. Очерки. Статьи. — Тбилиси: Мерани, 1990.
14.      Мережковский Д. С. Собр. соч. В 4 т. — М., 1993.
15.      Шмелев И. С. Солнце мертвых // С того берега: Писатели русского зарубежья о России. Произведения 20-30-х гг. Кн. 1. — М.: Водолей, 1992.
16.      Андреев Л. Избранное. — М.: Сов. Россия, 1988.
17.      Андреев Л. Проклятие зверя // Поли. собр. соч. Т. 8. — СПб., 1913.
18.      Чириков Е. Н. На путях жизни и творчества. Отрывки воспоминаний // Лица: Биографический альманах. 3. — М.; СПб.: Феникс: Atheneum, 1993.
19.      Визбор Ю. Соч. В 3 т. Т. 2.— М.: Локид-Пресс, 2001.





загрузка...
загрузка...