Вопросы русской литературы выпуск 10/2004

История русской литературы


Ю. А. Романов
«Записки из подполья» Ф. М. Достоевского: история и современность (К 140-летнему юбилею выхода в свет)

Значимость повести «Записки из подполья» для понимания художественного мира Достоевского трудно переоценить. Как отмечал Л. И. Гроссман: «Записки из подполья» — одна из самых обнаженных страниц Достоевского. Никогда впоследствии он не раскрывал с такой полнотой и откровенностью все интимнейшие, не предназначенные на показ тайники своего духа» [1, с. 299]. Став предтечей великих романов Достоевского, это произведение оказало влияние на последующее развитие не только русской, но и мировой литературы.
И в наши дни, по прошествии почти 140 лет со времени опубликования, интерес к повести Достоевского не ослабевает. Согласно библиографическим данным Международного общества Достоевского (IDS) с проблематикой повести связано около 70 работ, опубликованных за последние годы [см. 2—4]. При этом их количество неуклонно возрастает.
Цель настоящей статьи — представить краткий историколитературоведческий обзор научно-критического наследия, посвященного повести Достоевского, со времени ее выхода в свет по наше время; наметить наиболее важные направления изучения «Записок...» и, в частности, обозначить перспективы архетипного подхода к анализу «подпольного» феномена.

Следует отметить, что сразу после публикации в журнале «Эпоха» «Записки из подполья» не привлекли особого внимания критики. Высокую оценку повести дал лишь Ап. Григорьев и — из противоположного лагеря — памфлетом «Стрижи» откликнулся Салтыков-Щедрин, высмеявший с сатирической беспощадностью как участников журнала «Эпоха» в целом, так и произведение Достоевского в частности. Как отмечает Е. Кийко в примечаниях к академическому изданию «Записок из подполья», «интерес критики к этой повести пробудился уже после опубликования романа Достоевского «Преступление и наказание» [5, т. 5, с. 382].
Так, Н. Страхов в статье «Наша изящная словесность» (1867), отмечая исключительность «подпольного» «антигероя» и допуская существование таких людей, считал, однако, что чаще встречаются «явления», «не досягающие этого предела». Заслугу Достоевского он видел прежде всего в проницательности и умении изображать «нравственные шатания» и «страдания», порождаемые «нравственной неустойчивостью» [там же].
В 80-е годы XIX века повесть привлекла особое внимание Н. К. Михайловского, который посвятил ей отдельный раздел в своей известной статье «Жестокий талант». Приведя в качестве примера ряд «образчиков» изображения автором «мучительских поступков и жестоких чувств», Михайловский пришел к выводу о том, что высказывания и действия «подпольного» героя отражают «самодовлеющую» наклонность Достоевского к «возвеличиванию» страдания [6].
Восемь лет спустя появился развернутый комментарий «Легенды о Великом Инквизиторе», написанный В. Розановым, где Достоевский, пожалуй, впервые (после трех речей о писателе В. Соловьева) предстал не в традиционной роли певца «униженных и оскорбленных», а как «открыватель метафизических ценностей и религиозный пророк» [7, с. 8]. «Записки из подполья» названы здесь Розановым «первым краеугольным камнем в литературной деятельности Достоевского» [8, с. 73]. В повести, важной, по оценке Розанова, «каждою своею строкою», Достоевский показал «иррациональность человеческого существа» и обнаружил в нем «присутствие чего-то мистического, без сомнения переданного ему в самом акте творчества»; выразил необходимость взгляда на человека «как на нечто неизмеримо высшее, чем... думали о нем, религиозное, священное, неприкосновенное». «Показав иррациональность человеческой природы и... мнимость конечной цели (курсив В. Розанова. — Ю. Р.),он выступил на защиту не относительного, но абсолютного достоинства человеческой личности — каждого данного индивидуума, который никогда и ни для чего не может быть только средством» [там же, с. 68, 74, 73].
Лев Шестов, чьи взгляды признавались весьма влиятельными, рассматривал «Записки из подполья» как «публичное» отречение Достоевского от своего прошлого, от идеалов «служения последнему человеку» [9, с. 171, 170]. По мнению Шестова, в «Записках из подполья» Достоевский «рассказывает свою собственную историю» — историю «перерождения убеждений». Ужаснувшись всему «стихийному, безобразному и страшному», проснувшемуся в его душе (т. е. «подполью». — Ю. Р.), Достоевский якобы впоследствии принужден был «постоянно иметь в запасе показные идеалы, которые он тем истеричнее выкрикивал, чем глубже они расходились с сущностью его заветных желаний», и этой двойственностью проникнуты «его позднейшие произведения все до одного...» [там же, с. 172—174]. Такое же перерождение убеждений, по мнению Шестова, пережил и Ницше. Назвав Достоевского своим учителем, Ницше признал в его лице, как полагал Л. Шестов, «своего родного человека» [там же, с. 149].
В духе русского ницшеанства оценивал «Записки из подполья» и М. Горький: «Весь Ф. Нитчше для меня в «Записках из подполья». В этой книге — ее все еще не умеют читать — дано на всю Европу обоснование нигилизма и анархизма» [10, с. 21].
По мнению Д. Мережковского, различие между Достоевским и Ницше в оценке «последней свободы» лишь в том, что первый, воплощая в своих героях «подпольные» идеи, но «не договаривая» их, все же пытается «ухватиться» за русское православие, в то время как другой — восхваляет Человекобога: «Так же как Ницше... считает он (Достоевский. — Ю. Р.) последнюю свободу даром Человекобога, Антихриста, с тою лишь разницею, что Ницше благословляет, а Достоевский проклинает этот Антихристовый дар» [11, с. 217—218].
Н. А. Бердяев, высоко ценивший творчество писателя, полагал, что мысли, высказанные в «Записках из подполья», являются «потрясающими по гениальности», и призывал искать в них «первоисточника всех открытий», сделанных Достоевским о человеке на протяжении всего его творческого пути [12, с. 50].
По мысли Бердяева, если до «Записок из подполья» Достоевский был еще не более чем «гуманист, полный состраданья к «бедным людям», к «униженным и оскорбленным», к героям «мертвого дома», то с «Записок из подполья» начинается гениальная идейная диалектика Достоевского. Он уже не только психолог, он — метафизик, он исследует до глубины трагедию человеческого духа. Он уже не гуманист в старом смысле слова... Он окончательно порвал с гуманизмом Белинского...» [там же, с. 36]. В то же время Н. Бердяев не разделял мнение Л. Шестова о Достоевском как об «исключительно... подпольном психологе»: «Подпольная психология у Достоевского есть лишь в момент духовного пути человека. Он не оставляет нас в безвыходном кругу подпольной психологии, он выводит из него» [там же, с. 141]. Потеряв гуманистическую веру в человека, Достоевский остался верен христианским принципам, углубил, укрепил и обогатил их. Поэтому он не мог быть «мрачным, безысходно-пессимистическим» писателем. В «самом темном и мучительном» у Достоевского есть «свет Христов» — «освобождающий свет» [там же, с. 37].
Подводя итоги более чем тридцатилетнего изучения творчества писателя в период «между юбилеем его смерти и рождения», А. Долинин в редакторском предисловии к изданному в двадцатые годы сборнику научных трудов «Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы» пришел к следующему выводу: «...в течение слишком тридцати лет до наших дней Достоевского воспринимали почти исключительно со стороны идейной — как философа или религиозного мыслителя. И, несмотря на всю субъективность, которая нередко окрашивала работы о нем... тенденции развития его религиозно-философских воззрений уловлены... правильно...» [13, с. 1]. При этом «Записки из подполья» оценивались А. Долининым как важнейшее произведение, ставшее «пролегоменами ко всему художественному творчеству Достоевского послекаторжного периода» [там же, с. 323].
«Важным противовесом» религиозно-философскому осмыслению искусства классика считалось в те годы направление, выработанное в семинаре по изучению творчества Достоевского, действовавшем под руководством А. Л. Бема при Русском народном университете в Праге [14, с. 6]. Ученые, принимавшие участие в работе семинара (Д. Чижевский, А. Флоровский, С. Гессен, И. Лапшин, Н. Лосский), рассматривали наследие великого русского писателя и его эпоху с точки зрения различных гуманитарных наук. При этом многие участники семинара (отчасти под влиянием психиатра Н. Осипова) увлекались учением Фрейда, психоанализом, что и нашло отражение в ряде их докладов и выступлений. Как отмечает М. Бубеникова, «в достоеведении А. Бема как будто сконцентрировалось стремление участников семинара к применению психоанализа в литературоведении. Однако у него эта тенденция опиралась на традицию школы А. Веселовского и А. Потебни, и А. Бем считал важным теоретически осмыслить разницу-грань между психоанализом и литературоведением и много энергии отдал объяснению значения сохранения автономии литературоведческого анализа» [там же, с. 7].
На наш взгляд, в работах A. JI. Бема были заложены основы архетипного подхода к пониманию творчества Достоевского, поскольку в центре внимания исследователя находился анализ образов и мотивов, проходящих через художественное пространство произведений мировой классики (в частности, таких, как «Фауст», «Гамлет», «Макбет», «Дон-Кихот»).
Образ «подпольного» человека также осмысливался А. Л. Бемом как архетипический. В художественном мире Достоевского он являлся выражением его центральной проблемы, связывающей личность и творчество писателя в единое целое: «...именно в отъединении от жизни, в замкнутости личности всех основных героев произведений Достоевского надо искать внутренний смысл его творчества... В сущности, Достоевский рисует нам все одного и того же «отщепенца», но каждый раз он показывает нам иную его психологическую разновидность» [15, с. 189].
Следует отметить, что ни один из названных подходов к творчеству Достоевского не получил своего развития в отечественном литературоведении 30-х годов. Вместо этого в обществе возобладали тенденции по преодолению «достоевщины» как явления, препятствующего, по словам М. Горького, «внутренней реорганизации не только в социально-политическом смысле, но и в психологическом» [16, с. 140], служащего опорой реакции и декадентства [см. 17].
Резко негативная оценка, данная М. Горьким повести «Записки из подполья» на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, на долгое время укоренилась в советском литературоведении.
Признавая сильное влияние Достоевского на ряд писателей Европы, Горький полагал, что ему «принадлежит слава человека, который в лице героя «Записок из подполья» с исключительно ярким совершенством живописи словом дал тип эгоцентриста, тип социального дегенерата» и «фигурой своего героя показал, до какого подлого визга может дожить индивидуалист из среды оторвавшихся от жизни молодых людей XIX—XX столетий» [18, с. 11]. По убеждению Горького, человек из «подполья» вмещал в себе «характернейшие черты» Фридриха Ницше, Оскара Уайльда, Бориса Савинкова и героев романов Гюйсманса «Наоборот», «Ученика» Бурж и «Санина» Арцыбашева и еще многих «социальных вырожденцев» [там же]. При этом Горький не разграничивал сущность «подпольного» героя и духовные искания Достоевского: «Достоевскому приписывается роль искателя истины. Если он искал — он нашел ее в зверином, животном начале человека и нашел не для того, чтобы опровергнуть, а чтобы оправдать» [там же].
Со сходных позиций в 50-е годы оценивал творчество Достоевского В. Ермилов. В очерке, предваряющем десятитомное собрание сочинений писателя, он назвал его «субъективнейшим» художником и, как М. Горький, не отделял героев произведений Достоевского от его личности, полагая, что «они всегда являлись его личной исповедью» [19, с. 7].
«Записки из подполья» В. Ермилов оценивал как одно из наиболее реакционных произведений, где велась не только «злобная полемика» с романом «гениального» русского революционера-демократа Н. Г. Чернышевского, но и была рассказана «история морального преступления». При этом «перед лицом совести всего человечества» роль самого Достоевского в моральном преступлении признавалась «тяжелой», потому что «о преступлении нельзя рассказывать со злорадством!» [там же, с. 42—43].
Советский ученый Ю. Кудрявцев выделял «три более или менее четко очерченных периода в достоевсковедении. Первый — до тридцатых годов: преобладает творческий подход. Второй — до середины пятидесятых: преобладает подход догматический. Третий — по настоящее время (т. е. до 1974 г. — Ю. Р.): творческий подход упорно стремится занять господствующее положение в науке о Достоевском. <...>) Господство это далеко еще не достигнуто. <...> Но те достижения в науке о Достоевском, которые появились за последние почти двадцать лет, обязаны подходу творческому» [20, с. 10].
Характерным примером литературоведческого анализа, в котором отразились оба эти подхода к наследию Достоевского, могут служить труды В. Кирпотина. Исследуя произведения шестидесятых годов и, в частности, повесть «Записки из подполья», автор пришел к выводу о значимости ее поэтики для всего последующего творчества автора и специфичной для него романной формы: «Поэтика «Записок из подполья» содержит в неразвернутом виде поэтику позднейших романов Достоевского. <...> Слияние философствования с повествованием, растворение его в повествовании ... вскоре после «Записок из подполья» привело к созданию первого великого романа Достоевского — «Преступление и наказание», романа нового, специфичного для Достоевского типа» [21, с. 472, 475].

По мнению В. Кирпотина, гениальность Достоевского-художника в «Записках из подполья» выразилась в том, что «он почувствовал и необычайно убедительно выразил психологию философского переживания» [там же, с. 472]. Показав, как формируется или деформируется характер под влиянием убеждений, он сумел отобразить «кристаллизацию человеческого типа», что позволило ему «дать модификацию типа «лишнего человека» уже не из дворян, а из разночинцев, из мещан, художественное значение которого приобретало всемирное значение...» [там же].
Отделяя Достоевского от его героя и рассматривая «Записки из подполья» не как публицистику, а как полноценное художественное произведение, В. Кирпотин признавал правду выраженного в повести авторского видения, сохраняющего свою эстетическую природу. Однако сквозь эстетику Достоевский «всматривался в онтологию, в философию мира, космоса и общества», но так, — оговаривался В. Кирпотин, — «как он их понимал, конечно» [там же, с. 175]. Понимание же писателя, по оценке В. Кирпотина, было неадекватно идеям передовых людей общества; в полемике Достоевского с Чернышевским именно Чернышевский «стоял на верном пути»; свои гениальные художественные открытия Достоевский сделал вопреки своим реакционным убеждениям.
Как отмечал Ю. Кудрявцев, учитывая факты множества «резких и резчайших суждений.... по адресу глубочайшего произведения Достоевского «Записки из подполья», можно было считать победой творческого подхода то, что впоследствии к «Запискам...» немного подобрели»: в комментариях к полному собранию сочинений «отсутствует резкость по отношению к повести». Однако оставался главный недостаток — «непонимание философской и социальной ее глубины» [20, с. 12].
Коренной перелом в трактовке «Записок из подполья» произошел во второй половине 80-х годов ХХ-го столетия. Среди литературоведов прочно утвердилось мнение о значимости этого произведения для творческого наследия Достоевского.
Была преодолена ошибка в отождествлении писателя с его персонажем, в результате которой автору нередко предъявляли обвинение в преступлениях, которых он не совершал (имеется в виду, прежде всего, сцена надругательства «подпольного» героя над Лизой). Было признано влияние образа «подпольного» человека на творчество экзистенциалистов; при этом последнее стало рассматриваться не как объект для критики, а как явление мировой культуры. Было выявлено, что для определения литературной генеалогии образа «подпольного» героя, как и героев-идеологов больших романов Достоевского, «необходимы... крупные, эпохальные масштабы, захватывающие евангельскую мифологию, средневековую легенду, классическую трагедию» [22, с. 66]. Таким образом, человек из «подполья» был признан равным таким значительным образам мировой литературы, как Гамлет и Фауст; «Записки из подполья» стали считать «программным произведением Достоевского, в котором он возвестил о своем социально-психо- логическом открытии, дал название этому явлению» [23, с. 103].
Как уже отмечалось, на современном этапе исследования повести Достоевского интерес к ней, по-прежнему, не ослабевает. Огромное количество работ посвященных проблематике этого произведения побуждает исследователей к попыткам их систематизации. В частности, О. Дилакторская выделяет такие проблемные направления, сложившиеся в истории изучения «Записок из подполья»: «во-первых, осмысления личности героя; во-вторых, осознания философского фона повести; в-третьих, отражения авторского присутствия (биографического и мировоззренческого аспекта); в-четвертых, выявления плана реминисценций и рецепций; в- пятых, соотнесения повести с последующим творчеством писателя и, наконец, в-шестых, оценки ее жанра» [цит. по 24, с. 42].
На наш взгляд, в качестве ведущих направлений современного этапа в изучении повести Достоевского необходимо выделить следующие: первое, связанное с философским осмыслением «Записок из подполья» [см., наир., 25—28]; второе, рассматривающее идейно-художественное влияние этого произведения на культурное наследие ряда выдающихся писателей XX века [наир., 29—31].
Если в работах второго направления проблематика «Записок из подполья» рассматривается через призму анализа творчества созвучных художников, то исследования, относящиеся к первому направлению, по сути, продолжают традиции сложившегося еще к двадцатым годам ушедшего века и насильственно прерванного в последующем религиозно-философского подхода.
По мнению авторов этих исследований, в повести русского писателя нашли свое отражение проблемы, волновавшие еще Сократа и Аристотеля, Руссо, Гегеля; в ней были поставлены вопросы, оказавшиеся позднее в центре внимания таких видных мыслителей, как В. Розанов, Л. Шестов, Ф. Ницше, Н. Бердяев, С. Булгаков и многих других. Проблемы свободы человеческого духа и необходимости личного осознания и испытания нравственной природы человека, трагедия бытия и человеческой ответственности, воплощенные в повести Достоевского, определяют богатство ее философского содержания и связь с философской традицией в целом.
Среди работ, посвященных философскому осмыслению повести Достоевского, весьма перспективными, на наш взгляд, являются исследования, в которых данное произведение рассматривается с точки зрения архетипного подхода в литературоведении, который все более активно заявляет о себе в последнее время. Исследователи данного направления, опираясь на учение об архетипах К. Г. Юнга и теоретическую базу, заложенную в трудах А. Веселовского, А. Потебни, А. Бема, М. Бахтина, О. Фрейденберг, В. Топорова, А. Нямцу и др., на материале произведений классиков мировой литературы рассматривают мифологемы, архетипические образы, собственно архетипы. При этом образ человека из «подполья», учитывая колоссальное влияние, оказанное ми как на важнейшие культурные течения XX века, так и на мировую литературу, однозначно квалифицируется как архетипический. Став «частью словаря мировой культуры», имя главного героя повести Достоевского употребляется уже как «термин» [32, с. 202], в наше время он мыслится уже как «архетипический образ, а не рассказчик из жанра исповеди в традиционном понимании» [33, с. 156]. Значимость «подпольного» героя заключается в том, что его мироощущение отображает один из общечеловеческих мотивов с непостижимым постоянством проявляющихся не только в мифах, верованиях разных времен и народов, но и в духовном опыте каждого отдельно взятого индивидуума. «Подпольный» герой остается всегда современным, потому что каждое поколение находит в нем отражение части себя. (Как отмечает И. Гарин: «Подпольные люди — везде: наполеоновская идея рождается в подполье, идея свободы рождается в подполье, ужасающие замыслы и великие идеи рождаются в подполье, революция приходит из подполья и реакция уползает туда. Есть катакомбная культура, андерграунд, подвалы музеев и подвалы, в которых творят...» [34, с. 114].) Таким образом, «Записки из подполья», оставаясь одной из наиболее читаемых книг современности, не утрачивают своей значимости и в веке нынешнем.
Перспективность исследований, осуществляемых в рамках архетипного подхода в изучении «подпольного» образа, состоит в том, что они помогают найти ответ на ряд важных вопросов, остающихся в центре внимания современных литературоведов: о подлинном месте человека из «подполья» в творчестве Достоевского, о выраженности и/или невыраженности «подпольных» черт во всех его героях и о средствах поэтического воплощения «подпольного» феномена, о влиянии образа «подпольного» героя на творчество классиков мировой литературы, породившем целую галерею «подпольных» характеров.

Выводы.
Повесть «Записки из подполья» в современном понимании —  весьма значительное произведение Достоевского, ставшее не только предтечей его великих романов, но и «прологом к литературе XX века» [34, с. 112].
Однако такое понимание значимости этого произведения отмечалось далеко не всегда. Не получив сразу после публикации должной оценки, повесть Достоевского обрела таковую лишь десятилетия спустя — в русской философской критике рубежа XIX—XX веков; эта высокая оценка была закреплена в сформировавшемся к 20-м годам минувшего века религиозно-философском подходе к творчеству Достоевского.
В советский период повесть Достоевского оценивалась резко негативно; эту ошибку начали осторожно исправлять лишь в последней четверти XX века, а окончательное преодоление предвзятости в оценке произведения стало возможным лишь в эпоху переосмысления прежних социальных ценностей.
На современном этапе выделяются два основных направления в изучении «Записок из подполья». Первое — развивающее традиции религиозно-философского подхода; второе — рассматривающее проблематику этого произведения сквозь призму анализа творчества созвучных художников. При этом все с большей силой заявляют о себе работы, отражающие архетипный подход в литературоведении, поскольку «подпольный» герой однозначно квалифицируется учеными как архетипический образ. Исследования обоих направлений и, в частности, те, что проводятся в рамках архетипного подхода, призваны уточнить существующее представление о месте «подпольного» героя в художественном мире Достоевского, а также исследовать влияние «подпольного» образа на творчество классиков мировой литературы.

ЛИТЕРАТУРА
1.      Гроссман Л. П. Достоевский. — М.: Молодая гвардия, 1963. - 544 с.
2.      Farris J. Р. Current Bibliography, 1994 // Dostoevsky Studies. The Journal of the International Dostoevsky Society. New series. — Dresden Univ. Press, 1998. - Vol. 2. - № 1. - P. 179-217.

3.  Farris J. P. Current Bibliography, 1995—1997 // Dostoevsky Studies. The Journal of the International Dostoevsky Society. New series. — Dresden Univ. Press, 1998. — Vol. 2. — № 2. P. 103—187.
4.  Farris J. P. Current Bibliography, 1998—1999 // Dostoevsky Studies. The Journal of the International Dostoevsky Society. New series. — Tubingen: Attempto Verlag, 1999. — Vol. 3. — P. 101—193.
5.  Достоевский Ф. M. Поли. собр. соч. В 30. т. — JI.: Наука, 1972-1990.
6.  Михайловский Н. К. Литературно—критические статьи. — М.: Гослитиздат, 1957. — 664 с.
7.  Ерофеев В. В. Разноцветная мозаика розановской мысли // Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. — М.: Искусство, 1990. - С. 6-36.
8.  Розанов В. В. Несовместимые контрасты жития. — М.: Искусство, 1990. — 605 с.
9.  Шестов Л. И. Философия трагедии. — М.: ООО Изд-во ACT; Харьков: Фолио, 2001. — 480 с.
10. Из архивов А. М. Горького // Русская литература. — 1968. - № 2.
11. Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. Вечные спутники. — М.: Республика, 1995. — 624с.
12. Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского // И. А. Бердяев о русской философии. — Свердловск: Изд-во Урал, ун-та, 1991. - Ч. 1. - С. 26-148.
13. Достоевский Ф. М. Статьи и материалы / Под ред. А. С. Долинина. — Иг.: Мысль, 1922. — 517 с.
14. Бубеникова М. Возвращение мастера // Эмигрантский период жизни и творчества А. Л. Бема. Каталог выставок. — СПб.: Серебряный век, 1999. — С. 3—15.
15. Бем А. Л. Достоевский: Психоаналитические этюды. — Берлин: Петрополис, 1938. — Reprinted by «Ardis». — Ann Arbor, 1983. - 190 p.
16. Горький M. Собр. соч. В 30. т. Т. 24.- М.:ГИХЛ, 1950. - 576 с.
17. Герасимов Ю. К. Союзники по «преодолению Достоевского»: М. Горький и Д. Мережковский. Статья 1. М. Горький // Достоевский. Материалы и исследования. — СПб.: Наука, 2000. — Т. 15. - С. 27-43.
18. Первый всесоюзный съезд советских писателей 1934 г. Стенографический отчет. — М.: Советский писатель, 1990. — 719 с.
19. Ермилов В. В. Ф.М. Достоевский. Очерк творчества // Достоевский Ф. М. Собр. соч. В 10. т. Т. 1. - М.: ГИХЛ, 1956. - С. 7-76.

20.      Кудрявцев Ю. Г. Три круга Достоевского. — 2-е изд., доп. М.: Изд-во МГУ, 1991. - 400 с.
21.      Кирпотин В. Я. Избранные работы. В 3 т. Т. 2. — М.: Худож. лит., 1978. — 485 с.
22.      Назиров Р. Г. Творческие принципы Ф. М. Достоевского. Саратов, 1982. — 160 с.
23.      Захаров В. Н. Система жанров Достоевского (типология и поэтика). — Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1985. — 208 с.
24.      Тоичкина А. В. «Записки из подполья»: слово героя // «Достоевский и мировая культура»: Альманах. — СПб.: Серебряный век, 2000. — № 15. — С. 42—64.
25.      Семак О. «Человек из подполья» Достоевского как философ постмодернизма, или искушение свободой // Достоевский и мировая культура: Альманах. — М.: Классика плюс, 1998.
-       № 10. - С.7-12.
26.      Miller R. F. Dostoevsky and Rousseau // Dostoevsky (New Perspectives) / Ed. by R. L. Jackson. — USA, 1984. — P.83—92.
27.      Berry T. E. Dostoevsky and Socrates: The Underground Man and «The Allegory of the Cave» // Dostoevsky Studies. Journal of the International Dostoevsky Society. — Vol. 6. — 1985. - P. 157-164.
28.      Jackson R. L. Aristotelian Movement and Design in Part Two of Notes from the Underground // Dostoevsky (New Perspectives) / Ed. by R. L. Jackson. — USA, 1984. — P. 66—82.
29.      Пушкарев А. А. Достоевский и Музиль: возрождение высокой трагедии // Wiener Slawistischer Almanach. — 1993. — № 31. - P.75-98.
30.      Smith J. Religious Feeling and Religious Commitment in Faulkner, Dostoyevsky, Werfel and Bernanos. — N.Y.: Garland, 1998. - 290 p.
31.      Dodd W. J. Kafka and Dostoyevsky. — Gt. Brit., 1992. — P. 80-107.
32.      Frank J. Notes from Underground // F. Dostoevsky. Notes from Underground / Transl. and ed. by M. R. Katz. — N.Y., 1989. -P. 202-237.
33.      Matlaw R. E. Structure and Integration in Notes from the Underground // F. Dostoevsky. Notes from Underground / Transl. and ed. by M. R. Katz. - N.Y., 1989. - P. 156-171.
34.      Гарин И. И. Многоликий Достоевский. — М.: ТЕРРА, 1997. - 396 с.





загрузка...