загрузка...

Вопросы русской литературы выпуск 12/2006

Рецензии

Н. А. Кобзев
Поэты маргинального художественного сознания
Прорецензированная монография С. Н. Буниной «Поэты маргинального сознания в русской культуре начале XX века (М. Волошин, Е. Гуро, Е. Кузьмина-Караваева)».М.: Издательство Российского университета дружбы народов, 2005.439 с.
В работе особенно освещена проблема формирования маргинального художественного сознания в рамках русской культурной традиции.

Маргинальные авторы, существовавшие как бы вне литературного контекста, известны русской литературе издавна: «сумасшедший» Чаадаев, писавший мимо своего времени, мятежный Аввакум, первый в ряду русских писателей, которые разошлись с литературой, и т. д. Качественно новый этап маргинального сознания приходится не на начало XX века, а на 1910-е годы. Этому во многом способствовали классики русской литературы Ф. Достоевский и Л. Толстой. Первый обнажил экзистенциальный смысл категории «маленького человека» (вереница разного плана изгоев, отщепенцев, «униженные и оскорбленные» цивилизации, а также изгоев культуры), второй — эпатировал современников собственным уходом, разрывом связей со средой и культурой. Ситуация маргинального взрыва в России совпадает с завершением эпохи символизма (начало 1910-х годов). Рушатся твердыни последнего авторитарного дискурса русской классической литературы, и абсолютные изгои, не претендовавшие на место под солнцем в ее священных чертогах, неожиданно оказываются в одних рядах с попирателями старых канонов — футуристами, акмеистами, имажинистами и просто поэтами «вне групп».
На рубеже 1910 годов на литературной сцене появляются: М. Волошин с первой книгой «Стихотворения» (1910), Е. Гуро со сборником «Шарманка» (1909), М. Кузмин («Сети», 1908), Кузьмина-Караваева с книгой «Скифские черепки» (1912). В 1912 году выходит в свет «Уединенное» В. Розанова, стилистика которого сыграла огромную роль в формировании маргинального дискурса. Писатель именует себя «вечный странник», «иностранец» и делает примечательный вывод: «Одинокие души суть затаенные души». Важный тезис «Уединенного» — мысль об «огромном углублении» современного человека». Проблемой «одиноких» в литературе озабочен и Вяч. Иванов. В статье «О поэзии Иннокентия Анненского» (1910) он впервые поднимает тему «многогранных душ», обращенных «к тюремному мученичеству своего или чужого я». И. Анненский, по Вяч. Иванову, зачинатель лирики нового «лада», в которой «могут выплакать свою обиду на жизнь души хрупкие и надломленные, чувственные и стыдливые, ... оберегающие одиночество своего заветного уголка, скупые нищие жизни». Двумя годами позже Вяч. Иванов разовьет свою мысль в рецензии на книгу Е. Гуро «Осенний сон». Опубликованная в «Трудах и днях» статья получает красноречивое название «Marginalia». Как изысканный символист, автор предполагает многозначное истолкование такого заглавия. Marginalia — не только жанр заметок на полях (то есть записок о некоторых новых изданиях), но и путешествие на окраины культуры, ту периферию, которая, при всей своей окраинности, может играть особую смыслопорождающую роль. Вяч. Иванов признает, что в книге Е. Гуро «говорится не о том, что написано, а о некоей, необъятной лучезарной сути, заложенной под словами и кусками фабулы», и обещает, что эта весть о приходе людей с зачатками иных духовных органов восприятия утешит «тех, кому очень больно жить в наши дни». Проблему маргинальности В. Розанов и Вяч. Иванов связывают с разноплановостью дарований, затрудняющей самоидентификацию творческого субъекта. В русской литературе приход таких людей возвестил Ф. Тютчев строками из «Silentium»: «Лишь жить в самом себе умей — / Есть целый мир в душе твоей / Таинственно волшебных дум». Поскольку эта философия предполагает умение молчать о сокровенном, Вяч. Иванов находит естественным отрывочный, случайный характер всего созданного беглецами от искусства и признает огромную ценность мученичества «лучших душ в современной культуре».
Перед В. Розановым и Вяч. Ивановым предстала новая реальность современной души, особая структура личности, которую предстояло научно и художественно осознать. «Новая органическая эпоха», наступление которой возвестил Вяч. Иванов, внесла сумятицу в стройный доселе хоровод искусств. Тенденции к диалогу, синтезу и даже взаимозамене отличных ранее языков набирали все больший вес — и в авангарде этого движения стояли «одинокие», обладавшие свойствами «расширенного смотрения» (термин М. Матюшина — музыканта, художника и теоретика искусства). Некоторые из этих странных людей были отмечены синестезией — даром взаимопроникновения чувств, позволявшим видеть звуки, осязать запахи, слышать цвета. Этот уникальный художественный опыт давал основание говорить о новом уровне органической цельности, доступном современному сознанию.
В творчестве таких художников, как И. Анненский, М. Волошин, Е. Гуро, Е. Кузьмина-Караваева и др., ощутимы все особенности реализации на письме «комплекса маргинальности». Чрезвычайно важно и то, что на рубеже 1910-х годов сами «одинокие», вышедшие из органичного для них подполья, были озабочены проблемой своего сознания как таковой.
Книга Светланы Буниной «Поэты маргинального сознания в русской литературе начала XX века»* посвящена исследованию творчества трех авторов-маргиналов в свете поставленной проблемы.

* Бунина С. Н. Поэты маргинального сознания в русской литературе начала XX века (М. Волошин, Е. Гуро, Е. Кузьмина-Караваева). — М: Изд-во РУДН, 2005. - 439 с.

Каждому из поэтов автор отводит отдельную главу, в которой дает подробный, в свете своей установки, анализ творческого движения. В этом плане М. Волошин видится ей в «разрывах ткани» своего времени как поэт граней и границ, нередко юродствующий литературный маргинал и вместе с тем —  связующее звено, носитель высокой поэтической традиции, чей опыт оказывается по-новому важен для преодоления злокачественных «разрывов» современности. Е. Гуро, по Буниной, не искала торных путей в искусстве и не считала самоцелью реализацию своего дара. Будучи ярким представителем культуры Серебряного века, она занимала отчетливую маргинальную позицию по отношению к литературному процессу тех лет. И все же избранный ею вектор движения в сторону от известности, значительности, «центральности» не помешал ей в 1909—1913 годах стать одним из идеологов раннего футуризма. Очень личностно складывалась и судьба Е. Кузьминой-Караваевой. Становление ее как поэта невозможно представить вне Серебряного века, хотя сама она с юности ощущала себя периферийной фигурой, не вполне отвечающей читательским ожиданиям своего времени.
Вместе с тем С. Бунина находит и то общее, что сближало поэтов-маргиналов, что внедряло в их творческий опыт созвучные мотивы. Наследие поэтов выдвигает на первый план проблему недовольства культурой. Все три поэта испытывали неприязнь к Петербургу, бывшему в начале века культурной столицей России. При этом рафинированной эстетике столичных интеллектуалов противопоставлялась эстетика шутовства, юродства и чудачества — так называемая низовая культура. Отсюда присущая всем трем поэтам вещность восприятия, готовность «принять все, что приносит жизнь», поиски неканонической, непризнанной красоты, выражающей торжество уникально-неповторимого. Выход на площадь, в карнавал (карнавальные представления в доме М. Волошина) делал искусство для избранных искусством для всех, сообщал творчеству новое качество простоты.
Поэты маргинального сознания, отмечает С. Бунина, обозначили конфликт с литературой как пространством определенных норм и закономерностей. Их трудно отнести к какой- либо школе или направлению. Они, как правило, оказываются «поэтами вне групп», «поэтами вне литературы» вообще. Их литературные связи характеризуются неопределенностью, литературное поведение двойственностью и эксцентричностью. Нередко такие маргиналы находят себя в пространствах, граничащих с литературой, — в переводах, критике, преподавательской деятельности. Неуверенные в своих силах, они, как правило, сравнительно поздно дебютируют (таковы первые книги М. Волошина, И. Анненского, Е. Гуро). Они нередко скрываются за псевдонимами, как это было с И. Анненским и Е. Дмитриевой. И. Анненский издал свою первую книгу под символическим псевдонимом Ник. Т-о; Е. Дмитриева — Черубина де Габриак; Е. Гуро Элеонора фон Нотенберг — имя ее героини писалось рядом с именем поэтессы, что порождало немало легенд и недоразумений.
Проблема «другого имени» особенно актуальна, если учесть, что поэты-модернисты ставили во взаимосвязь имя и творчество, творили себе имя (ср. цветаевский миф о Марине, ахматовский об Анне и «фамилии» Ахматова, хлебниковский о Велимире). Имя становилось сущностью лирического мироощущения, обоснованием личности. В маргинальной ситуации смена имени нередко являлась итогом внутренних исканий — как в случае с матерью Марией, поэтапно подписывавшей свои книги «Е. Кузьмина-Караваева», «Ю. Данилов», «Е. Скобцова» и, наконец, «м. Мария».
Поскольку литература признавалась «одинокими» формализованным пространством, то, как верно замечает С. Бунина, естественной стратегией маргиналов становилось размывание границ этого пространства. В литературу привносились элементы других искусств (синтез искусств) и элементы быта (в частности, возрастала роль дневниковых подробностей, писем, заметок на полях). Это вело к обновлению языка литературы. Параллельно совершалось размывание внутрилитературной нормы. Поэты маргинального сознания приняли на вооружение незаконченность, неканоничность (отсутствие беловой редакции), вариативность (множество вариантов прочтения), фрагментарность, безвкусицу, стилистическую невнятицу, «наивность» языка (заимствование признаков детской речи).
В соответствии с психологической установкой на выпадение и отстранение, поэты маргинального сознания делают свое творчество топологией ухода. Они используют экзотические топонимы (Скифия в раннем творчестве м. Марии, Александрия М. Кузмина), противопоставляют пространство периферии центру (Коктебель как анти-Петербург у М. Волошина). Художественный мир маргиналов как «образ замкнутой души» требует соответствующей символики. «Кипарисовый ларец» И. Анненского, «Опавшие листья» В. Розанова, «Шарманка» Е. Гуро символизируют женское начало как таковое. Однако «женское» может выступать как маргинальное, рецессивное в культуре, опирающейся на творчество мужчин. В то время как Е. Гуро ощущала «женскость» некоей социальной помехой, М. Волошин всерьез размышлял о своей психокультурной женственности (по Волошину, пол души «обратен полу тела»), а В. Розанов вообще признавал, что мужского в нем — только брюки. Скрытая или явная неуверенность в успехе нередко заставляла литературных маргиналов мыслить и говорить «по женскому типу». Отсюда повышенная чувствительность, нелогичность, фрагментарность и обилие пауз.
Творчество «одиноких» постоянно озабочено пороговыми ситуациями и состояниями, что отвечает их внутреннему опыту. Лирический герой пребывает в ситуации выбора, видит себя на перекрестке, на грани. Стабильным интересом пользуются у поэтов маргинального сознания пограничные формы сна, видения, прозрения, экстаза.
В лирике маргиналов заметно взаимодействие четырех лейтмотивов: пути-странствия, пустыни, огня и границы-края. Налицо вариативный мифологический сюжет: герой-странник попадает в пустыню, где на границе миров удостаивается огненного крещения и «прозревает». Отныне его миссия — нести соплеменникам весть о духовных основах мироздания. Этот сюжет недвусмысленно намекает на классический текст пушкинского «Пророка», что стал опорным для всех упомянутых поэтов.
Отказ (временный или постоянный) от участия в литературной жизни, изживание авторского себялюбия становится творческой стратегией маргиналов. Одна из ключевых тем русской лирики перелицовывается поэтами маргинального сознания, которые понимают пророческую миссию поэта не символически, а буквально. Так, м. Мария видит себя в библейской ситуации Савла / Павла, жизнь которого «опрокидывает» ниспосланный свыше дар проповедничества. Е. Гуро уподобляет себя библейской Елизавете, матери Иоанна Крестителя. М. Волошин концентрируется на роли «подмастерья». Неудивительно, констатирует С. Бунина, что все три поэта предпринимали попытки написать историю духа, его проявления в истории человечества. Е. Гуро считала делом своей жизни незаконченную повесть «Бедный рыцарь», М. Волошин на протяжении долгих лет работал над поэмой «Путями Каина», м. Мария выразила свои размышления об эре Духа и Апокалипсисе в поэме «Духов день» (кстати, это день рождения М. Волошина). Все три произведения открыты для сопереживания читателя и для самого мира, «последнее слово» о котором все еще не сказано.
Светлана Бунина прослеживает связь времен и выходит на уровень 70-х годов XX века. Эти годы она обозначает как годы второго маргинального взрыва, когда место вечных ценностей было занято спорными идеалами коллективного благополучия, что обусловило негативную реакцию отечественных интеллектуалов, — так же, как в свое время реагировали на лицемерные устои общества западные интеллектуалы.
Особого упоминания, по мысли С. Буниной, заслуживает философия эроса поэтов маргинального сознания. Речь идет об эросе, превышающем всякие границы, в том числе границы пола, — эросе созидания и творчества. Этот «преображенный эрос», связанный с женственным растворением, слиянием, состраданием к ближнему, означает новую ступень сознания, новую ступень открытости художника миру. В сознании всех названных поэтов эрос навсегда слился с красотой материнства. Показательно, что именно м. Мария дала миру новый образ русской святости. Ее подвижническая жизнь в эмиграции, ее героическая смерть в фашистском концлагере Равенсбрюк и последующая канонизация — лучшее оправдание духовного начала Серебряного века. Е. Кузьмина-Караваева на личном примере показала, что любая эмиграция, любое переживание человеком своей отверженности могут и должны усиливать его потребность в истине и добре. Жизненные обстоятельства, как бы отделяющие человека от современной культуры, на деле способствуют приобщению к первоосновам творческой и религиозной жизни.
Нет сомнения в том, что проблема, лежащая в основе исследования С. Буниной, носит для современной науки актуальный характер, приоткрывает новые пределы в ее настоятельных поисках. Заслугой автора монографии является то, что она выдвигает на первый план критерий системности анализа. Наследие маргинальных авторов рассматривается здесь как пребывающая в становлении система. Каждая ее часть эволюционирует во взаимодействии с неким центром, «тайным тайных», пребывающих за рамками искусства. Только в свете этой своеобразной целостности может быть понят вклад «одиноких» в литературу и искусство.
Выбор М. Волошина, Е. Гуро, Е. Кузьминой-Караваевой в качестве систем-образов обусловлен рядом причин. Во-первых, каждый из этих писателей представляет собой крупное и самостоятельное явление, будучи не только автором своих текстов и «автором» своей жизни, но и зачинателем некоего духовного направления. Харизма, присущая личностям М. Волошина, Е. Гуро, Е. Кузьминой-Караваевой, умножает вес их творческих и жизненных начинаний, сообщая самим поэтам статус подвижников современной культуры. Во-вторых, эти авторы были равно наделены несколькими талантами: каждый из них мог бы быть и самостоятельным художником, не говоря об уникальных проявлениях синестезии у Е. Гуро, религиозном гении м. Марии. При этом разность индивидуальностей М. Волошина, Е. Гуро и Е. Кузьминой- Караваевой ярко оттеняет масштаб и специфику каждой отдельной системы.
Автор монографии сумел раскрыть те стратегии, при помощи которых реализует себя личность маргинального склада в рамках русской культурной традиции. В работе показано, как формируется маргинальное художественное сознание, каковы особенности творческого поведения, выделяющие его носителя на фоне современников. В то же время при всем внимании к характерологическим и психологическим свойствам, которые связывают традиционно с такого типа сознанием, подход С. Буниной определяется также реальностью искусства как поля освобождения и эксперимента, функционирующего по собственным законам. XX век, по глубокому убеждению исследователя, показал, что носители «иного» сознания достойны быть услышанными. Рецензируемая нами работа внесет свой ощутимый вклад в реализацию этой благородной цели.





загрузка...