Вопросы русской литературы выпуск 12/2006

История русской литературы

И. В. Остапенко
Пейзаж в художественной системе Б. Чичибабина
В творчестве Бориса Чичибабина отчетливо выделяются три периода, отличающиеся, прежде всего, характером лирического героя. В предыдущих работах нами отмечена эволюция лирического героя, который от романтического и барочного восприятия действительности движется к философско- реалистическому и приходит к трагическому мироощущению. Такой вывод был сделан на основании проблемно-тематического анализа стихотворений поэта, исследовании их предметно-субъектных отношений. Между тем, художественный мир произведения гораздо шире, он многопланов, и среди его компонентов изобразительности особого внимания заслуживает пейзаж как факт окружающего людей бытия [2]. Лирику Б. Чичибабина трудно назвать в целом пейзажной, и все же образы природного мира играют в его поэзии важную роль, помогают лучше понять и увидеть специфику миропонимания лирического героя, его духовные приоритеты и ориентиры, представить более полно картину художественного сознания автора. Этим определяется актуальность и новизна данного исследования.
В качестве объекта исследования избран сборник стихотворений Б. Чичибабина «В стихах и прозе. И все-таки я был поэтом...» (Харьков: Фолио, 1995).
Рассмотрим, как работает пейзаж в художественной системе Чичибабина в соответствии с периодизаций его творчества и эволюцией лирического героя.
Первый этап поэтической биографии Чичибабина — 1946— 1968 годы. В это время без пейзажных зарисовок не обходится почти ни одно стихотворение автора. Установлено, что в характере лирического героя преобладают романтические и барочные тенденции. Творческий путь поэта, по его собственному определению, открывается лагерными стихами. И уже в одном из первых стихотворений («Битва», 1948) автор обращается к проблеме поэтического призвания и решает ее в романтическом ключе, используя прием психологического параллелизма. Первая часть стихотворения — изображение «брачного поединка» оленей в лесу. Вся природа преображается, включаясь в «битву», очеловечивается. Уже само название готовит читателя к напряженному повествованию. В первой же строчке каждый эпитет, характеризующий «лес», подчеркивает важность, отмеченность события, происходящего в нем. «Ночной» — время, когда бушуют страсти, «горячий» — накал страстей усиливается, «спутанный» — упорядоченности не может быть там, где страсти пылают, их может разрешить только «поединок»:
В ночном, горячем, спутанном лесу, где хмурый хмель, смола и паутина, вбирая в ноздри беглую красу, самцы летят на брачный поединок. [4, с. 33]
Животные наделяются человеческими качествами: «чертя смертельные круги, / хрипя и пенясь чувственною бурей»; «И будет ждать, покорная, она, / дрожа душой за одного из равных...». Даже сама «битва» антропоморфизируется: «и будет битва, яростью равна, / шатать стволы, гореть в огромных ранах».
Первая часть стихотворения заканчивается многоточием. Итога битвы мы не увидим. Но понятно, что победить может тот, у кого чувства сильнее, более того, чьи чувства совпадают с «ее» выбором. Этого автор не проговаривает, но переводит взгляд на мир человеческий. И сразу становится понятно, что пейзаж использовался как метафора поэзии: «В поэзии, как в свадебном лесу...». Естественные природные процессы дают возможность лирическому герою понять и его собственные задачи на творческом пути: «избранным поэзией» может стать тот, кто всего себя посвятит служению ей, для кого она станет смыслом жизни и кто не пожалеет жизни своей ради достижения этой цели: «но только тех, кто цельностью означен, / земные страсти весело несут / в большую жизнь — к паденьям и удачам».
И не случайно в последней строфе природные образы используются для определения мира человеческого: «заросли искусств», «строфы шумные и росистые». Далее природа на протяжении всего творческого пути поэта будет его критерием оценки действительности, с ней он будет сверять и ей поверять свои самые сокровенные мысли.
Показательным в смысле романтического мировидения лирического героя является стихотворение «И опять тишина, тишина, тишина...» (1950). Пейзаж здесь субъективированный, гармоничный, но что-то все же мешает абсолютной гармонии. Лирический герой снова в лесу. Его душу наполняет «счастье», «блаженство», «радость».

И опять — тишина, тишина, тишина.
Я лежу, изнемогший, счастливый и кроткий.
Солнце лоб мой печет, моя грудь сожжена,
И почиет пчела на моем подбородке.
Я блаженствую молча. Никто не придет. [4, с. 89]

Это стихотворение трудно адекватно понять, не обращаясь к фактам биографии поэта, хотя в самом тексте апелляция к ним отсутствует. Оно написано в лагере, молодым человеком, который в самом начале своей жизни изолирован от нее, находится под постоянным контролем, ограничен в действиях, поступках и даже мыслях. Срок Чичибабин отбывал в Вятлаге, на лесоповале. Одному Богу известно, какая ситуация породила написание стихотворения. Возможно, поскольку лагерь был не строгого режима, заключенным все же разрешали покидать территорию, а возможно — это минуты отдыха во время обеденного перерыва. Тем не менее, в стихотворении лирический герой остается наедине с природой, которая одна осталась для него местом, где он мог почувствовать себя в привычном свободном мире. И потому так ценна «тишина», не нарушаемая приказами надзирателей и соседями по бараку, «солнце», которое наконец-то согрело после северных морозов, труженица - «пчела». Но главное — «никто не придет». Можно хоть на короткое время стать свободным, «захмелеть от запахов», понять, откуда они исходят: от хвои, от травы, или от росы, которая «испарилась в небо». Эти реалии никак не востребованы в лагерной жизни, но именно они и дают ощущение полноценной жизни: «как я рад, как печально и горестно рад я», потому что это единственное и «самое лучшее, что мне дано». И страх отступает, силы возвращаются, человек наполняется жизнью.

И не страшно душе — хорошо и легко
Слиться с листьями леса, с растительным соком,
С золотыми цветами в тени облаков,
С муравьиной землею и небом высоким. [4, с. 89]

В заключительной строфе дано прозрение человека, постигшего ценность и сущность бытия. Еще в язычестве «мать- сыра земля» была источником энергии, жизненных сил. Богатырь после боя ложился на землю, и она целила его раны; крестьянин тоже знает мощь земли, которая возвращает ему силы после тяжких трудов в поле. Лирический герой стихотворения — лежит на земле «изнемогший, счастливый и кроткий», глядя в небо. Каждый образ наполнен конкретным смыслом: силы на исходе (уже четвертый год заключения), «счастье» от возможности ощутить себя свободным, «кротость» — от осознания священной тайны. Герой попадает в центр мира: он с земли, которая возвращает ему физические силы, устремлен в небо, дающее ему силы духовные. Нарисованная автором поразительно точная визуальная картина, увидеть которую возможно только изнутри, напоминает одновременно и мифологическую вертикаль. Лирический герой, не имеющий возможности быть свободным во внешнем мире, выстраивает свой сакральный мир, который даст ему возможность выстоять в любых испытаниях. Художественный образ, впервые созданный в этом стихотворении, станет лейтмотивом всей поэзии Б. Чичибабина, а операторский прием, использованный автором, получит в ней дальнейшее развитие. Таким образом, стихотворение проникнуто духом романтического мифотворчества, а пейзаж обретает формы идеального, «своего» пространства для героя.
Несколько изменится изображение природы, когда созерцать ее автор будет уже в другом качестве — свободного человека. Стихотворение «А хорошо бы летом закатиться...» предположительно написано в 1961 году. Природа становится доступнее, а ее образы обретают большую конкретику: в «сосновых рощах воздух золотистый» («золотистый» не просто метафорический эпитет, при цветении сосен в лесу летает желтая пыльца); «цветы иван-да-марья, резун-трава, ромашка и чабрец...», «луга мокры, болот не перебресть». На смену пчеле появляется «божья коровка», и «мошка», и «кузнечик», но неизменно «суетятся мудро муравьи». Этот образ получает символическое значение в поэзии Чичибабина. И в этом, и в предыдущем стихотворении муравьи — воплощение удела человека на земле — труда. Замечательно точная метафора порождает аллюзию на биографический контекст — у муравьев есть цель, а в лагере ее нет, там работа подневольная.
Пейзаж этого стихотворения вполне можно определить как гармоничный. За природными образами встают картины родного, знакомого, близкого мира (узнается степная Слобожанщина), сливаясь с которым, наполняясь им, лирический герой приходит к покою, умиротворению. Даже рифмы созвучны состоянию героя: легкость в общении с миром даст свободу поэтическим формам.

И ни тебе ни страсти, ни мороки.
Молчишь светло, и зло тебе в ползла.
В росе пасутся божии коровки,
одна из них на лоб тебе вползла. [4, с. 89]

Характер лирического героя обретает цельность. Маленький мир, сотворенный им, становится его космосом: «А я вот, усталый, на травы усядусь, / в пахучие зори зароюсь лицом». Гармония космоса требует и новых творческих поисков.
Подтверждение этому находим в стихотворении «Белые кувшинки» (1961). Лирический герой попадает на болото, где мир у него на глазах преображается — на болоте он увидел цветение белых кувшинок. Но не только внешняя красота впечатлила поэта. В стихотворении раскрывается сакральный смысл лилии. Для изображения кувшинок используется широкий арсенал поэтических средств: эпитеты («плавучие», «белые», «свежи», «чисты»), метафорические эпитеты («блещущие», «застенчиво-волшебны», «женственно-белы»), олицетворения («о, как горюют царственные цацы»), метафоры (для всех, кто любит, чашами стоят»), сравнения («как ждет всю жизнь поэзию прозаик, // кувшинки ждут, вкушая темноту»). И это уже не только традиционные художественные средства. Слова соединены друг с другом самым неожиданным и удивительным образом. Это и необычное сочетание человеческого и магического; высокого и сниженного; и взгляд на мир глазами кувшинки, что возможно сделать только отождествись с нею. Поэт обретает способность включаться в оптику изображаемого предмета, менять ракурс его изображения.
«Прелести» кувшинок противопоставляется болото со всеми атрибутами контрастного кувшинкам мира. И все же:

Из черноты, пузырчатой и вязкой,
из тьмы и тины, женственно белы,
восходят ввысь над холодом и ряской. [4, с. 63]

Автор, не чуждый публицистической традиции, открыто заявляет о символическом значении кувшинок еще в первой строфе: «они, как символ лирики самой». И все же тайна не уходит из произведения, ее присутствие постоянно напоминает о себе и через поэтические образы, и через аллитерацию, и через нагнетание экспрессии: движущиеся со дна к поверхности воды лилии — «в какой тоске сподыспода стучатся / стеблями рук в стеклянный потолок!» Кувшинки в стихотворении — и часть природы, и источник эстетического наслаждения, и символ поэзии. Однако сакральный смыл кувшинки в том, что

<...>И звезды пьют из белой пиалы. [4, с. 63]

Символический образ белой лилии обретает глубокое философское значение. (Напомним, что белые кувшинки по своим ботаническим параметрам соответствуют лотосу.) Через растение связываются все четыре стихии: земля, из которой оно вырастает; вода, пространство которой преодолевает в своем росте; воздух — на поверхности воды цветок раскрывается; и приводит в движение весь это процесс жизненная энергия — огонь. Неслучайно белая лилия в Христианстве является символом Благовещения, а в восточных философиях лотос — символ духовного пути человека, пробуждения к духовной жизни.
Предмет изображения, его философский смысл, но одновременно и операторское зрение, которым овладел поэт, свидетельствуют о том, что и сам лирический герой проходит тот путь, символом которого является лотос. Это стихотворение как бы завершает формирование мифологизированной картины мира лирического героя, его космоса. Украинский поэт Микола Зеров стихотворению со сходным сюжетом даже название дал «Космос».
Пейзаж, таким образом, у Чичибабина наполняется новым значением. Природа становится для него импульсом к творчеству, местом, которое рождает в нем поэтическое вдохновение.
Однако к середине 60-х развернутые пейзажные картины в лирике Чичибабина уступают место спорадическому апеллированию к природе. Разочарование в идеалах, обнаружение несовершенства бытия рождают сложные отношения с миром, в характере лирического героя проявляются барочные тенденции, что повлекло за собой и исчезновение гармоничного пейзажа. Теперь все чаще природа предстает в осеннее и зимнее время: «на мой порог зима пришла», «весна одно — а оттепель иное», «о синева осеннего бесстыдства», «в январе на улицах вода, темень с чадом» и отражает внутренние противоречия героя. Одновременно возникает потребность в новых духовных ориентирах, и стихотворение «Меня одолевает острое / и давящее чувство осени...» (1965) заканчивается словами: «Все тише, все обыкновеннее я разговариваю с Богом...». Очень важно, что разговор этот «тише» и «обыкновеннее». Возникает потребность в собственной соизмеримости. Впервые в стихах появляется открытое обращение к Богу как к высшему началу, духовному Творцу этого мира. Но такое обращение пока еще до конца не осмыслено. Лирический герой пытается глубже проникнуть в мир природы, чтобы разобраться в самом себе. Пейзажные реалии оживают, движения, запахи, цвета обретают еще более точные названия: «весь мой мир засыпан жаром / и золотом листвы опавшей», «сердце, как в снегу», «там шершава трава и неслыханно кисел кизил» и т.д.
Все же удержаться от душевного срыва в мифологизированном мире, когда неотступно преследует социум с его реальными проблемами, лирическому герою оказалось не под силу. А когда человек доходит до пика отчаяния, он выпадает из природы, утрачивает связь с жизнью. Как доказательство — «Сними с меня усталость, матерь Смерть» (1967). В этом стихотворении пейзажные образы вообще отсутствуют.

Начало второго периода творчества Б. Чичибабина — с 1968-го по 1987 год — открывает стихотворение:

Я груз небытия вкусил свои горбом:
смертельна соль воды, смертельна горечь хлеба,
но к жизни возвращен обыденным добром —
деревьями земли и облаками неба. [4, с. 128]

Высшей духовной ценностью для лирического героя становится сама жизнь во всех ее проявлениях: «И ничего мне больше не приснится: и ад, и рай — все было наяву». Слово «наяву» отнюдь неслучайно появляется в поэтической лексике Чичибабина. В творчестве поэта все мощнее проявляются реалистические тенденции, вместе с которыми приходит и более глубокое философское осмысление действительности. Для обозначения собственной картины мира поэт снова прибегает к мифологической вертикали — «деревья земли и облака неба». Именно природа вернет его к жизни, но теперь она нужна ему как язык, на котором можно рассказать о социальной драме, о проблемах окружающей действительности. Она становится его способом видения социума, средством общения с ним. Поэт возвращает словам их первичное значение, как бы заново видит мир и облекает в новые формы. Его поэтическая палитра обогащается. Для его стиля характерными становятся прямые называния, сочетание атропичности, даже тавтологии с яркими, нетрадиционными метафорами.

<...> Но дано вместо счастья мученье таинственной жажды,
и прозренье берез, и склоненных небес тишина.
И спасибо животным, деревьям, цветам и колосьям,
И смиренному Баху, чтоб нам через терньи за ним... [4, с. 271]

Вместе с тем в природных образах автор будет прозревать глубинные философские смыслы: тополь — символ мудрости, снег — символ чистоты, лес — символ родины. И в конце концов именно живая природа станет местом духовного преображения лирического героя. Свое откровение поэт получит «в Коктебеле / под шорох волн у черного подножья»: «Все вглубь и ввысь! А не дойду до цели — / на то и жизнь, на то и воля Божья». Сокровенный диалог с Богом, начавшийся в переломный период жизни, приведет лирического героя к построению новой картины мира. Космос одухотворяется присутствием Творца, высшего Абсолюта, который становится для человека и его личным Богом.

Боже мой Любви и Воскрешенья,
Боже Света, Боже Тишины!

Как Тебя люблю я в Коктебеле,
как легко дышать моей любви, —
Боже мой, таимый с колыбели,
на земле покинутый людьми!

Но земля кончается у моря,
и на ней, ликуя и любя,
глуби вод и выси неба вторя,
бесконечно верую в Тебя. [4, с. 324]

Новый этап творчества поэта, длившийся с 1987-го по 1994 годы, не вносит в облик лирического героя существенных изменений. Его предыдущие характеристики лишь усилили свое качество. И все же отличие есть: именно в этот момент, когда, казалось бы, так близко было осуществление устремлений, воплощение сокровенных надежд, связанных с изменением политики и идеологии государства, в его мироощущении появляется трагическое начало такой силы, которое ранее было ему не свойственно. Лирический герой остро ощущает свое одиночество в мире людей, оторванность от мира, строящего будущее «по своей, а не Божьей воле». И наличие пейзажа как нельзя лучше демонстрирует эти изменения. Природные образы еще используются поэтом в качестве изобразительно-выразительных средств, но появляется все больше стихотворений, где проблемы государства, общества не оставляют места живой природе: «Молитва за Мыколу» (1987), «Спокойно днюет и ночует» (1988), «Скользим над бездной, в меру сил других толкая» (1989), «Кто — в панике, кто — в ярости» (1991) и т. д.
Природа попадает в поле зрения лирического героя лишь
изредка, хотя именно она осталась единственным местом, где можно ощутить гармонию бытия, только в ней, а не в мире людей чувствуется присутствие Бога:

В лесу, где веет Бог, идти с тобой неспешно...
Вот утро ткет паук — смотри, не оборви...
А слышишь, как звучит медлительно и нежно
в мелодии листвы мелодия любви?

Нет в книгах ничего о вечности, о сини,
как жук попал на лист и весь в луче горит,
как совести в ответ вибрируют осины,
что белка в нашу честь с орешником творит. [4, с. 405]

Лирический герой утрачивает все социальные иллюзии, и тем ценнее для него живой, природный мир. Возникает желание просто говорить о нем, открывать в обычных реалиях их сакральную сущность. Отсюда поэтика называний и откровений.
И чтобы в мире, который не в силах изменить лирический герой, «Божий образ в себе не забыть», он преображается в самый обычный, ничем не приметный цветок, что «повинуется Божьим законам и не губит себя и других»:

Я ложусь на бессонный диванчик,
слышу сговор звезды со звездой
и живу, как живет одуванчик,
то серебряный, то золотой. [4, с. 380]

Стихотворение «Ода одуванчику» (1992) последнее, где природа представлена своими реалиями, потому что она стала последним пристанищем человека, не принимающего внешнего, разваливающегося мира, в котором все творится «не Божьим веленьем».
В политизированном и социологизированном пространстве лирическому герою нет места. И он завершает выстраивание собственного гармоничного мира, над созданием которого трудился всю жизнь. Используя свой предыдущий опыт мифотворчества, оставаясь на земле «то серебряным, то золотым одуванчиком», услышав «сговор звезды со звездой», он смог увидеть «Божию высь. Там живут Иисус и ягненок» [4, с. 409]. В этой реальности он обретает покой, она дает ему «помощь и свет». А из поэтической речи исчезает внешняя красивость, о сложных бытийных понятиях, оказывается, можно говорить простыми словами, и при этом они не утрачивают, а обретают свой сакральный смысл. Бог называется по имени, агнец становится ягненком. Лирический герой, наконец-то, завершил свои искания у общечеловеческих истоков: «какое счастье вернуться в океан искавшей смысла капле океана».
Но человек продолжает жить в мире людей, и не всегда у него достает сил соотнести свои духовные постижения с «рушащимся» миром. Пейзаж ни на уровне тем, ни образов, ни мотивов, ни художественных средств больше не появится в произведениях поэта. Лирический герой утрачивает ощущение смысла жизни на земле — «не мои — ни пространство, ни время, / ни с обугленной вестью тетрадь» [4, с. 415]. И это стихотворение последнее в его творческой биографии. Человеческий мир предает свою природу — пейзаж уходит из поэтического мира.
Таким образом, пейзаж в художественной системе Б. Чичибабина стал картиной его мира, критерием оценки этого мира и средством выживания в нем. От мифотворчества поэт пришел к новому для себя методу изображения действительности. Отказываясь от метафоричности и аллегоричности, он овладевает эстетикой глубинного видения и прямого называния. И это дало ему возможность говорить о «Главном — об отношениях Бога и человека».

Литература
1.     Ткаченко А. О. Мистецтво слова: Вступ до літературознавства. — 2-е вид., випр. і доповн. — К.: ВПЦ «Київський університет», 2003. — 448 с.
2.     Хализев Е. В. Теория литературы. — М.: Высш. шк., 1999. - 398 с.
3.     Чичибабин Б. А. В статьях и воспоминаниях / Сост. М.И.Богославский и др. — Харьков: Фолио, 1998. — 463 с.
4.     Чичибабин Б. А. В стихах и прозе. — Харьков: Фолио, 1998. - 469 с.
5.     Эпштейн М. Н. «Природа, мир, тайник вселенной...»: Система пейзажных образов в русской поэзии. — М.: Высш. шк., 1990. — 303 с.





загрузка...
загрузка...