Вопросы русской литературы выпуск 13/2007

Пути развития зарубежной литературы

Н. А. Ищенко

Викторианская литература как форма военного действия

Современное британское литературоведение позиционирует литературу о войне как направление, появившееся в начале XX века, во время Первой мировой войны 1914—1918 годов. Это мотивируется тем, что только непосредственные участники военных действий могут создать адекватные военные произведения. Все остальное, с использованием комментария французского генерала Воске об атаке английской бригады Легкой кавалерии под Балаклавой во время Крымской войны 1853—1856 годов, объявляется «великолепным, но не войной» (Cest magnifique mais се nest pas la guerre). В первую очередь это касается военной поэзии викторианского периода. Э. Ратерфорд приводит в подтверждение слова еще одного военного, фельдмаршала графа Уэвелла: «Война — это не столько страшное, сколько скучное занятие, и оно не должно вдохновлять на поэзию тех, кто им занимается. Стихотворения о любви обычно пишутся теми, кто влюблен; стихотворения о сражениях редко пишутся теми, кто участвовал в них... Высокопарные эмоциональные описания битв обычно создаются теми, кто никогда не видел блеска клинка или вспышки выпущенного снаряда» [1, 194]. В этой связи первыми военными поэтами считаются солдаты Первой мировой войны, их творчеству посвящены сотни исследований, их произведения изданы в многочисленных антологиях. Однако осмысление опыта войны литературой началось задолго до этого, так как война всегда была коллизией не только сущностной и предельно значимой для человечества, но и поддающейся символическому расширению. Возможность подогнать происшедшее под активные в данной культурной традиции нарративные схемы всегда было куда более важным, чем стремление донести до аудитории действительный строй, последовательность и содержание имевших место событий. С приходом авторской литературы большую часть функций по нормативизации опыта взял на себя автор. Реальный военный опыт интериоризировался, перекодировался посредством авторского комментария таким образом, чтобы воздействовать на аудиторию, отделенную от военной реальности непреодолимой дистанцией. Именно литература стала конечным пунктом конструирования определенного образа той или иной войны.

Ответ на вопрос, как опыт Крымской войны 1853—1856 годов был понят в британской литературе второй половины XIX века, следует искать, в первую очередь, в социокультурном пространстве, в котором происходило это понимание. Периоду английской истории, начавшемуся в 1837 году и длившемуся до 1901 года, дала свое имя королева Виктория (1819— 1901), вступившая на престол Великобритании в восемнадцатилетнем возрасте и правившая страной в течение 64-х лет. Этот викторианский век (не хронологически, а культурологически) стал вторым английским Ренессансом, предложившим последующим поколениям «кодекс джентльмена», который оказал огромное влияние на формирование самосознания нации, ее «английскости» (englishness).

Englishness, или проблема английскости и национальной идентичности, как необходимое качество ментального измерения, развивается на протяжении XIX—XX веков. Ф. Додд в статье «Английскость и национальная культура» обращает внимание на то, что отношение к «чужому», «другому», инонациональному становится важной составляющей «английскости». В эпоху правления Виктории, когда Британия владела четвертью земной суши, чувство отчужденности и даже предубежденности по отношению к иностранцам не исчезло, но даже укрепилось как одно из следствий политики «блистательной изоляции». Жители Британских островов исторически тяготели к двум стереотипным представлениям: в иностранцах они привыкли видеть либо соперников, т. е. противников, которых надо победить или перехитрить, либо дикарей, которых надлежало усмирить и приобщить к цивилизации, т. е. сделать подданными британской короны. В обоих случаях викторианцы, взирая на мир с высоты имперского величия, проявляли одинаковое нежелание знакомиться с языком и образом жизни иностранцев, с которыми они вступали в контакт. Собственную культуру и образ жизни они воспринимали как «цивилизованность», а потому любое отклонение от собственного образа жизни означало для них сдвиг от цивилизации к варварству. Стремление исследовать и «колонизировать» других привело к тому, что до сих пор сохраняется особое мнение о значении викторианской Англии для мировой истории. К. Робертс в своей «Всемирной истории» подчеркивает, что Великобритания, как никакая другая европейская нация, смогла настолько удачно «опутать» земной шар своими «побегами», что к концу XIX века она создала англо-саксонский мир [2].

Е. Зброжек пишет, что «будучи квинтэссенцией британского национального характера, «английскость» проявляется в двух ключевых фигурах той эпохи, одна из которых — реальное историческое лицо, сама королева Виктория, а вторая — образ английского джентльмена, который предстает практически в каждом произведении английской литературы XIX в.» [3, 34]. Почти все английские писатели викторианской эпохи, так или иначе, были втянуты в дискуссию об английском джентльмене. Художественная литература от Ч. Диккенса до П. Акройда предоставляет замечательный материал для иллюстрации процесса формирования понятия английскости как черты менталитета, трансформирующейся в устойчивость национальной идентичности и в повседневной жизни, и через конкретные культурные институты викторианской эпохи. Характер и манеры истинного джентльмена представлены образами романов таких викторианских авторов, как Троллоп, Браунинг, Гаскелл, Мередит и др. Впервые же социополитический идеал британского джентльмена был озвучен в лекциях Джона Генри Ньюмана, прочитанных им в 1850-1851 годах в Оксфордском университете. Наличие трудолюбия и законопослушности, меланхолии и терпимости, архетипичность и метафоричность сознания являются не только составными компонентами английскости, но и способствуют оформлению национальной идентичности.

Одним из компонентов викторианского социокультурного пространства стала «культура войны», инспирированная тем, что в течение долгого периода правления Виктории ее солдаты сражались в целой серии «малых войн» в разных частях мира [4, xvi]. Однако наибольший след в истории и литературе Великобритании оставили три военных конфликта: Крымская война 1853—1856 годов, подавление восстания сипаев в Индии (Indian Mutinyв 1857 году и англо-бурская война 1899 года.

Говоря о «сложной викторианской привлекательности войны», британский литературовед М. Бэвис в качестве примера приводит выражения, появившиеся в английском языке в этот период: «В дополнение к war-footing’ (1847), war-code’ (1853),war-news’ (1857) и war-machines’ (1881) словари дают целый ряд слов, которые “обозначали произведения искусства и т. д., предметом которых была война”: war ballad’ (1854), war poem’ (1857), ‘war story’ (1864), ‘war pictures’ (1883), ‘war artist’ (1890), ‘war-plays’ (1896), ‘war films’ (1897)» [5, 5]. Будоражащие аспекты войны проникали в литературную теорию и практику даже тогда, когда викторианские писатели старались дистанцироваться от столкновения с действительностью. В 1857 году М. Арнольд отмечал, что одной из основных характеристик «современного века, века передовой цивилизации, является изгнание символов войны и кровопролития из отношений гражданской жизни. ... Войны все еще идут; но в недрах гражданской жизни сформировался круг, в пределах которого человек может передвигаться безопасно и непрерывно развивать искусство мира» [6, I, 23]. Так как «символы войны» не полностью изгнаны из жизни, они становятся частью противоречивого состояния викторианской души и ведут к «диалогу ума с самим собой», по мнению Арнольда, ведется и в мирное время [7, 654].

Ссылаясь на «Историю Пелопонесской войны» Фукидида, Арнольд призывал возвратиться к классической простоте греческой традиции и стиля в осмыслении войны. Он рассматривал это как необходимое бегство от «современной болезни многоречивости» и предлагал сделать акцент на «действии», а не на «наших мимолетных чувствах и интересах» [7, 657, 659). Чтобы проиллюстрировать эти принципы, Арнольд написал стихотворение «Сохраб и Рустум» (Sohrab and Rustum1853). Многие современные исследователи полагают, что в этом произведении немало заимствований из структуры и стиля «Илиады», причем эти заимствования озвучивают не только гомеровское одобрение войны, но и немногочисленные в «Илиаде» моменты, свидетельствующие о превосходстве мира. Говоря о «тех нескольких проливающих свет моментах, разбросанных по стихотворению», С. Уэйл замечает: «Традиция гостеприимства устояла даже через несколько поколений, чтобы рассеять ослепление сражением <...>. Моменты доброжелательности редко встречаются в «Илиаде», но их достаточно, чтобы мы почувствовали с острым сожалением, что именно применение силы убивало и будет убивать опять <...>. Все то, что не есть война, то, что война уничтожает и чему угрожает, «Илиада» облачает в поэзию; а реалии самой войны — никогда» [8, 27, 29].

Уэйл отмечает, что в стихотворении Арнольда «беглые воскрешения в памяти мирного времени болезненны» [8, 31], но именно этими воскрешениями Арнольд обязан Гомеру. Когда Рустум смертельно ранит своего сына Сохраба, умирающий Сохраб заявляет, что ему жаль свою мать за потерю сына. Услышав это, Рустум сменяет гнев на милость и вспоминает свою счастливую мирную жизнь: свою молодость, мать Сохраба в самом расцвете красоты и молодости, ее отца, без колебаний вручившего Рустуму свою дочь.

Стремление поэта подробно остановиться на порожденном войной «диалоге ума с самим собой» наполняет стихотворение о двух противостоящих друг другу Восточных армиях «современными аллюзиями» и «мимолетными чувствами и интересами». Как отмечает И. Армстронг, «что может быть более современным, чем это? Историческим контекстом произведения Арнольда стал развал Оттоманской империи, ненадежный статус Афганистана и новые корректировки Британии, Франции и России, то есть проблема именно XIX века. До Крымской войны было еще два года, но “восточный вопрос” уже бросил тень на начало 1850-х годов» [9, 216].

Крымский военный конфликт во многих отношениях стал новым типом войны. Впервые военные художники сопровождали британскую армию на фронт, это был первый конфликт европейских военных сил, который был запечатлен на фотографических снимках. Такие новшества придавали баталистике правдоподобие, стимулируя «перемещение от старого героического освещения к более реалистическому изображению поля битвы» [10]. Эта была первая война, в которой использовался телеграф и искусство военных корреспондентов, чья деятельность, в отличие от военных корреспондентов Первой мировой войны, очень незначительно подвергалась цензуре [11]. У. Рассел, корреспондент «Таймс», провозгласил: «<...> Мы не “делаем вещи приятными” для властей и посреди грязи, голода и смертельного застоя лагерной жизни мы не распространяемся о “лепете зеленых полей”, о достатке и видах на победу» [12, 9]. Многие репортажи Рассела читаются как описание фронтовых линий Первой мировой войны: «небо черное, как чернила, — ветер воет над трясущимися палатками — окопы превратились в сточные канавы- солдаты на посту уже 12 часов... кажется ни одна душа не беспокоится об их удобстве и даже об их жизнях» [13, 9].

Один из современников назвал военных корреспондентов того времени «поэтами прозы», подчеркнув значимость их «творчества» тем, что они, практически, были непосредственными участниками событий [14, 53]. В комментариях к своему стихотворению «Смертельный рейд...» В. Марстон замечает, что «<—> мастерски выполненные военные репортажи, которые сейчас появляются в наших переполненных журналах, — репортажи, которые одновременно являются и рассказами и стихотворениями, — оставляют формальной поэзии только одну задачу — принимать их описания и развивать их предложения; комментировать, как есть, эти замечательные тексты» [15, 8]. «Замечательными» эти тексты были уже потому, что в них присутствовало нечто большее, чем воспевание мужества. Поэты, интерпретирующие газетные версии событий Крымской войны, вслед за корреспондентами подвергали сомнению героические концепции войны одновременно с признанием уважения к их бессмертной ценности. Д. Реган считает, что это наиболее очевидно проявилось в интерпретации А.Теннисоном репортажа Рассела об одной из наиболее известных в британской военной истории ошибок — атаке бригады Легкой кавалерии под Балаклавой [16].

Изначально в отчете Рассела соединились «рыцарский роман и репортаж», эмоции и строгое следование фактам [17, 52]. Такой своеобразный симбиоз присутствует уже в первом предложении: «Если показ несравненной храбрости, избытка мужества и отваги, отражающий великолепие наилучших дней рыцарства, в состоянии утешить нас в сегодняшней катастрофе, то у нас может не быть причины сожалеть о скорбной потере, которую мы понесли в борьбе с диким и варварским врагом» [18, 7]. Расселовское «если» свидетельствует о неуместности использования романтического вокабуляра в репортаже с театра военных действий. В то же время «избыток мужества» — это не столько мужество, сколько отчаянность, а все предложение не дает читателям возможности почувствовать себя «утешенными»: можно не сожалеть о «потере», но о «скорбной потере» не сожалеть гораздо труднее.

Писатели и поэты, откликнувшиеся на события Крымской войны, часто обращались к классической модели поэта - воина и к пониманию поэзии как формы военного действия. Вместе с тем, они понимали, насколько трудно создать произведения, которые могли бы стать «стимулом к решительным действиям», не будучи участниками событий [19, XXV]. Еще в 1841 году Т. Карлайл в лекции «Герой как поэт» заявил, что «поэт, который может просто сидеть на стуле и сочинять стихи, никогда не создаст ничего ценного. Он не сможет воспеть героического воина, если только сам не будет им» [20, 312]. В 1855 году «Таймс» комментировала: «Эсхил сражался на Марафоне, Мильтон был секретарем Кромвеля, Гете — государственным министром. Вместо этого что мы имеем сейчас? Поэтов, прячущихся по норам и углам» [21, 17]. Теннисон ответил на это обвинение военной поэмой «Мод», ставшей, как утверждает Бэвис, тем самым «стимулом к решительным действиям», и строчками в эпилоге к стихотворению «Атака бригады Тяжелой кавалерии под Балаклавой»: «Песня, которая тревожит сердце нации, / Уже сама по себе подвиг» (The song that nerves a nations heart is in itself a deed) [22, III, 97].

Комментарии и литература

.Rutherford A. Realism and the Heroic: Some Reflections on War Novels // The Yearbook of English Studies. — Vol. 12. — 1982. - P. 194-207.

2.   Dodd F. Eng’lishness and the national culture // Representing the Nation: A Reader. Histories, heritage and museums Ed. by David Boswell and Jessica Evans. — London and New York.: Routledg’e, 1999. — P. 87—103.

3.   Зброжек EВ. Викторианство в контексте культуры повседневности // Известия Уральского гос. ун-та. — 2005. — № 35. - С. 28-44.

A.Giddings R. Imperial Echoes: Eye-Witness Accounts of Victoria’s Little Wars. — L.: Cooper, 1996.

5. Bevis M. Fighting Talk: Victorian War Poetry // The Oxford Handbook of British and Irish War Poetry Ed. by Tim Kendall.—Oxford: Oxford University Press, 2004. — P. 5—37.

6. Arnold M. On the Modern Element in Literature // The Complete Prose Works of Matthew Arnold Ed. by R.H. Super.—Ann Arbor: University of Michigan Press, 1960.

7.   Arnold M. «Preface to the First Edition of “Poems” (1853) // The Poems of Matthew Arnold Ed. by Miriam Allott, 2nd edn.—   L.: Longman, 1979.

8.   Well S. The Iliad, or The Poem of Force. — Wellington, PA: Pendle Hill, 1956.

9.   Armstrong I. Victorian Poetry: Poetry, Poetics and Politics.—L.: Routledg'e, 1993.

10. Lalumia M. P. Realism and Politics in Victorian Art of the Crimean War. — Michigan: UMI Research Press, 1984.

11. Lambert A., Badsey S. The War Correspondent: The Crimean War. — Stroud: Alan Sutton, 1994.

12. The Times. - 1855. - 12 February.

13. The Times. — 1854. — 25 November.

14. War and Poetry // Edinburgh Review. — 1902. — № 196. - P. 49-55.

15. Marston W. The Death Ride: A Tale of the Light Brigade. — L.: Mitchell, 1855.

16. Regan G. Someone Had Blundered: a Historical Survey of Military Incompetence. — L.: Batsford, 1987.

17. Eliot T. S., quoted in Poetry of the First World War: A Casebook Ed. by Dominic Hibbert. — L.: Macmillan, 1981.

18.  The Times. — 1854. — 14 November.

19. Lachington H., Lushington F. Preface // La Nation Boutiquiere & Other Poems Chiefly Political and Points of War. — Cambridge: Macmillan, 1855.

20. Carlyle Th. Heroes, Hero-Worship and the Heroic in Literature. — L.: Dent, 1908.

21.  The Times. - 1855. - 25 August.

22.  Charge of the Heavy Brig’ade at Balaclava // The Poems of Tennyson, vol. Ill Ed. by Chrispopher Ricks, 2nd edn. — L.: Long’man, 1987.

 





загрузка...