загрузка...

Вопросы русской литературы выпуск 13/2007

Полемика

 

Р. М. Горюнова

Дискуссионные вопросы жанровой терминологии

Ученые, работающие в области жанрологии, единодушно признают, что теоретическая поэтика эпических жанров разработана еще недостаточно, несмотря на исторически длительный, непреходящий интерес к ним. Одним из наиболее сложных до сих пор остается вопрос, какова природа и историческая судьба жанра эпопеи. Затрудняет решение проблемы, особенно если речь идет о развитии крупной эпической формы в литературе XX века, утвердившееся в целом ряде солидных научных источников представление о том, что под эпопеей в новой и новейшей литературе следует понимать только жанр романа-эпопеи. Эта точка зрения нашла отражение и в справочной литературе, и в учебниках и учебно-методических пособиях. В. Кожинов, автор статьи «Эпопея» в «Словаре литературоведческих терминов» [1974], отмечает: «Существенно различаются между собой древняя (и средневековая) героическая эпопея и, с другой стороны, эпопея нового времени, к которой иногда применяют термин роман-эпопея» [19, с. 472]. Здесь же говорится о «переходе от древней героической эпопеи к роману-эпопее, характерному для нового времени» [19, с. 474] 474]. В таком виде данное утверждение В. Кожинова воспроизведено в «Литературной энциклопедии терминов и понятий» под редакцией А. Н. Николюкина [13]. «Иногда», похоже, превращается в научную традицию. Невинная, на первый взгляд, подмена терминов «эпопея» и «роман-эпопея» из соображений чисто практических, стилистических, как объясняет это автор первой монографии о романе-эпопее А. В. Чичерин, по сути, подменяет проблему эпопеи проблемой другого, родственного ей жанра, ставит знак равенства между ними. Вот как аргументирует процесс «превращения» одного жанра в другой автор книги «Возникновение романа-эпопеи» в предисловии ко 2-му изданию: «И если в переиздаваемой книге иногда встречается в применении к «Войне и миру», к «Жан-Кристофу» термин эпопея, это не более как сжатие, сокращение, так как двусоставный термин громоздок и при повторении неудобен, но всегда подразумевается роман-эпопея» [25, с. 6]. При этом, признавая, что термин «роман-эпопея» во второй части несколько условен, А. Чичерин и в 70-е годы настаивал на безусловности его в своей первой части [25, с. 17]1.

 

1Любопытно установить, кто первый предложил этот термин: А. В. Чичерин в 1958 году, как принято считать, Н. Я. Берковский, который писал в годы Великой Отечественной войны о романе-эпопее в работе «Мировое значение русской литературы», или западные русисты, «со времен Вогюэ» так именовавшие русский роман (именно на них ссылался Берковский)?

 

Хотя А. В. Чичерин сетует на смешение в научных источниках терминов роман и эпопея, он предлагает тут же «для удобства» смешивать термины роман-эпопея и эпопея. Вслед за А. В. Чичериным стали использовать названные жанровые обозначения как синонимы и другие литературоведы (В. М. Пискунов, В. Н. Соболенко, И. К. Кузьмичев, Н. А. Утехин, В. М. Переверзин). Последние три признают самостоятельность таких жанровых форм, как эпопея и роман-эпопея, но привычно подменяют эти понятия одно другим в тексте при словоупотреблении.

Как бы подытоживает историю этой игры с терминами А. С. Карпов в монографии 1989 года издания: «Да и термин «эпопея» утрачивает теперь самостоятельное значение, выступая лишь в качестве (подчеркнуто мною. — Р. Г.) составной части жанрового определения роман-эпопея» [8, с. 67].

Пожалуй, ни одна из жанровых форм, включая архаичные, традиционно-эпические, не подвергается в такой степени, как эпопея, тенденции искусственного «растворения» в других жанровых категориях. Эпопея в качестве предмета нормативной поэтики признается только как составная часть «гибридных» жанровых образований, причем древнейшему жанру неизменно отводится роль подчиненного.

Так, И. К. Кузьмичев понятием эпопея охватывает и роман, и повесть, используя наряду с термином роман-эпопея понятие повесть-эпопея. Автор глубокого исследования [11] невольно отдает дань представлению о «двужанровости» современной эпопеи. Оно получило довольно широкое распространение, закрепилось в таких терминах, как рассказ-эпопея (особенно часто вслед за Л. Якименко применительно к шолоховской «Судьбе человека»), повесть-эпопея «Тарас Бульба» (С. И. Машинский), трагедия-эпопея («Борис Годунов»), поэма-эпопея («Кому на Руси жить хорошо» даже в школьных учебниках, «Хорошо!» В. В. Маяковского), эпопея-поэма («Железный поток» А. Серафимовича).

Возникновение такого ряда жанровых обозначений является наиболее распространенной формой проявления «недоверия» к эпопее, сомнения в том, что долголетие одного из самых древних жанров простирается до XX века. Между тем, как остроумно заметил в свое время И. Л. Сельвинский, «от того, что существует грейпфрут, апельсин не перестает быть апельсином, а лимон лимоном» [16, с.76]. И эпопея, как одна из жанровых структур эпоса, не исчезает бесследно, не отмирает, не застывает и не поглощается другими видовыми формами. Так, например, А. А. Илюшин доказывает, что «Кому на Руси жить хорошо» не поэма, а «эпопея нового времени, сохранившая связь с древнерусским эпосом». «Поэм в русской литературе XIX века великое множество, — делает вывод исследователь, — некрасовская же эпопея — явление поистине редкостное» [7, с. 14].

Еще чаще эпопею именуют эпосом. Так, «Илиада» и «Одиссея» — и эпопеи, и одновременно «гомеровский эпос». В «Словаре литературоведческих терминов» читаем: «Эпос как большое стихотворное произведение называется иногда эпопеей» [19, с. 475]. Автор статьи в «КЛЭ» Е. М. Мелетинский указывает на два значения слова «эпос». В широком смысле — это «один из трех родов литературы», а в узком смысле — «это именно героический эпос, устный и книжный», который дошел до нас «в виде обширных эпопей («Илиада», «Рамаяна», «Беовульф», «Джангар», «Манас» и др.)» [9, с.928]. О понимании традиционного эпоса как жанра, а не рода литературы, пишет В. Е. Хализев [23, с. 1241]. Г. Белая обращает внимание на то, как противоречиво употребляли понятие «эпос» критики 20-х годов: «то как род литературы, то как метафору, выражающую нетерпеливое ожидание чего-то величественного и величавого» [1, с. 179]. Такое смешение понятий существовало в советской критике до 80-х годов. Г. Н. Поспелов в статье «Эпопея» («КЛЭ») отмечал: «По мнению ряда исследователей, термин эпопея за пределами героического эпоса (и т. и. «псевдогероического» — вплоть до «Генриады» Вольтера и «Россияды» М. М. Хераскова) можно употреблять только метафорически» [9, с. 926].

В таких случаях характеристика вида, жанра подменяется родовым понятием, ибо, как убедительно доказал И. К. Кузьмичев, нет эпоса — произведения, «эпос — не жанр, а родовое свойство нескольких жанров» [12, с. 40]. Смешение родового и жанрового понятия допускают те исследователи, которые используют выражение «эпический роман» как аналог термина роман-эпопея (П. В. Бекедин и др.) или «эпическая поэма» как синоним понятия эпопея (А. С. Карпов, А. Н. Лурье и др.). Такие определения не могут претендовать на научность, потому что имеют относительную связь с характеристикой жанра. Тем не менее такими выражениями, как «усиление эпичности романа», «обогащение эпичности», «на эпическом направлении» и т. д. изобилуют не только литературно-критические статьи, но и научные работы до сих пор. Это результат привычного отождествления родового понятия «эпичность» и видового, жанрового «эпопейность» (последнее употребляется крайне редко). С удовлетворением воспринимаю мнение В. А. Беглова: «Думается, <...> уместнее говорить об эпопейном состоянии мира, поскольку нечеткость в терминологии («эпическое» и «эпопейное» в характеристике одного явления) затушевывает сущность условий, благоприятствующих возникновению жанра» [2, с. 30].

Помимо этого, предпринята попытка приложить предложенную Г. Н. Поспеловым перекрестную классификацию произведений по особенностям родовой и жанровой формы к литературной ситуации 20-х годов. Тогда появляется в связи с рассмотрением героической тенденции в послеоктябрьской литературе понятие «героический жанр», само представление о котором недостаточно конкретизировано, но, несомненно, подразумевается под ним эпопея [18, с. 19].

Вернемся к Гомеру как автору «изначальной эпопеи» (Гегель). «Илиаду» и «Одиссею» называют часто поэмами. Отождествление этих жанров тоже стало привычным. Однако Г. Н. Поспелов разграничивал названные жанровые обозначения следующим образом. Термином «эпопея», считал он, надо называть устные народные эпопеи, «какими и были до своей литературной записи «Илиада» и «Одиссея». Когда же, быть может, в IV веке до нашей эры, обе эти устные эпопеи получили литературную запись и обработку, они стали называться поэмами» [15, с. 158]. По этому же принципу Г. И. Поспелов разделяет сказку (устное произведение) и повесть (письменное). Но как быть тогда с литературными сказками русских писателей от Пушкина до Астафьева и письменными произведениями XX века, которые сам Поспелов в этой же работе называл «героико-романическими эпопеями»?

Вопрос о взаимозаменяемости терминов «эпопея» и «поэма» столь сложен, что на нем нужно остановиться особо. Обратимся к наиболее значительным трудам последней четверти XX века.

Автор монографии «Поэтический эпос революции» (1975) А. Н. Лурье во введении, выделяя историко-генетический аспект проблемы и апеллируя к трудам В. Г. Белинского, поддерживает утверждение, что поэма исторически сменяет и заменяет собой эпопею. «Белинский высмеивал критиков-рутинеров, — пишет он, — которые, ориентируясь на образы классической эпопеи, по-прежнему считали, будто «поэма непременно должна воспевать народ в лице ее героев» и указывал на глубокую трансформацию поэмы в I трети XIX века» [14, с. 5]. Здесь господствует не событие, как в эпопее, подчеркивает автор, а человек, на первый план выдвигается проблема личности. Ссылаясь на В. Г. Белинского, А. Н. Лурье усматривает смысл трансформации поэмы XIX века в том, что она становится эпопеей этого времени, эпопеей смешанной, проникнутой насквозь лиризмом и драматизмом, а во II половине XIX века подвергается общему процессу «романизации жанров». Автор монографии не отказывается от идеи замены одного жанра другим и тогда, когда обращается к некрасовскому «эпосу о русском крестьянстве». При этом он подчеркивает «эпопейность некрасовских поэм» [14, с. 13]. Неслучайно и при анализе литературной эпохи рубежа XIX — XX веков Лурье говорит, например, о пути Блока к созданию эпической поэмы. (Опять тавтология, так как поэма по своей родовой принадлежности эпический жанр, а если исследовать взаимоотношение жанров, то уж лучше прибегнуть, как это и делает в некоторых случаях Лурье, к указанию на эпопейные черты в поэме.) Но и дальше, когда ученый, рассматривая движение литературы, приближается к 1917 году и констатирует развитие поэмы по некрасовской линии с усилением эпопейности (если в «Кому на Руси жить хорошо» изображались напряженные социальные искания народа, то в XX веке революционные массы трудящихся как субъект исторического действия становятся главным героем поэтического эпоса» [14, с. 19]), он все же избегает употреблять термин «эпопея», подменяя его словосочетанием «эпическая поэма». По сути, Лурье растворяет эпопею в близком жанре, рассматривая ее как одну из двух (эпическая, лирическая) разновидностей поэмы.

Еще отчетливее подобная концепция изложена в монографии (А. Т. Васильковского «Жанровые разновидности русской советской поэмы. 1917-1941» [4]. Опираясь на труды Платона и Аристотеля, автор обращается к классическому образцу — «Илиаде» и «Одиссее» Гомера. По мнению автора, это и эпос, и поэма (эпопея). «В своей изначальной форме жанр как бы совмещал в себе и видовое, и родовое понятие» [4, с. 23], поэма была ведущей (для того времени) формой эпоса. В отличие от Г. Н. Поспелова, называющего эпопеями произведения устного народного творчества, а поэмами — письменные, собственно литературные произведения, А. Т. Васильковский считает, что поэмы до XIX века обозначались термином эпопея, так как та была господствующим типом поэмы [4, с. 26]. В XIX веке сформировался новый тип поэмы — романтическая. При одной эпической основе поэма имеет принципиальное отличие от эпопеи — в ней событие не только «не заслоняет собой человека», но и само раскрывается через человека. Позже «под пером Некрасова родились разновидности реалистической поэмы», а в эпоху символизма — «эпопеи души». (Значит ли это, что в XX веке эпопея вновь становится господствующим над поэмой жанром?) В XX столетии усиливаются лирические тенденции и возникают формы, которые автор монографии обозначает как «поэтический лиро-эпос».

Исторический экскурс дает основание исследователю определить поэму как жанр, «представляющий как бы отражение народного духа», всего того в жизни, что связано с высшими прекраснейшими устремлениями человека (народа, класса)» [4, с. 39]. Думается, что последнее утверждение в этой части формулировки позволит провести границу между поэмой и эпопеей. Жанровое содержание эпопеи связано прежде всего с понятиями «эпоха», «народ», художественно реализованными в полнокровных человеческих характерах, а содержание поэмы в новой и новейшей литературе связано, прежде всего, с понятием «человек», «личность», конечно, социально, исторически, национально детерминированным. То есть различие между близкими, родственными жанрами могут определить скобки: человек (народ, класс) или народ, класс (человек).

Рассматривая далее жанрообразующие черты поэмы, А. Т. Васильковский справедливо подчеркивает, что в ней преобладает пафос «воспевания», утверждения. Эта «потребность раскрытия жизни под поэтическим углом зрения (в генезисе — воспеть) традиционно предопределяет преимущественно стихотворную поэму как наиболее соответствующую идеализации предмета» [4, с. 40].

Если принять предложенную А. Т. Васильковским концепцию поэмы как жанра, заменяющего на правах близнеца жанр эпопеи, а затем поглощающего его, позволяющего существовать лишь в виде одного из разнообразных своих типов; поэмы, для которой характерна именно стихотворная форма, то трудно будет объяснить не только авторское жанровое определение «Мертвых душ», написанных прозой, но и жанровую структуру романа-эпопеи Л. Н. Толстого «Война и мир», шолоховского «Тихого Дона», эпопеи И. С. Шмелева «Солнце мертвых» и А. М. Ремизова «Взвихренная Русь», «России, кровью умытой» Артема Веселого и исторической эпопеи С. Н. Сергеева-Ценского «Преображение России», состоящей из 11 романов, 6 повестей и 2-х этюдов. Такое понимание эпопеи идет вразрез с уже сложившимся в общих чертах представлением об этом жанре.

Обращаясь непосредственно к литературной практике 20- х годов XX века, А. Т. Васильковский обнаруживает, согласно своей теории, эпопею исключительно в пределах стихотворных произведений и вводит для нее понятие «эпико-повествовательная поэма» наряду с «лирико-повествовательной поэмой». При этом замечает, что «эпико-повествовательный» тип поэмы обнаруживает близость к «средствам и приемам прозаического эпоса (подчеркнутая индивидуализация, характеров, детализация обстоятельств, мотивировок, более рационалистическая архитектоника, опора на пластическое живописание, а не на экспрессивное и т.д.)» [4, с. 53]. В качестве примеров приводятся «Страна Муравия» А. Твардовского, «Суворов» К. Симонова, «Улялаевщина» И. Сельвинского. То есть под понятиями «эпическая поэма», «эпико-повествовательный тип поэмы» скрывается, по сути, эпопея.

Вышедшая в свет спустя 14 лет после исследования А. Н. Лурье и через 10 лет после книги А. Т. Васильковского монография А. С. Карпова «Русская советская поэма. 1917—1941» начинается цитатой из В. Тредиаковского, разделявшего жанры поэмы и эпопеи («...Пиима и эпопиа есть крайний верх, венец и предел высоким произведениям разума человеческого»). А. С. Карпов тут же объединяет эти жанры в один (поэму), выстраивая в общий ряд классические, по его мнению, образцы жанра поэмы («Медный всадник», «Демон», «Кому на Руси жить хорошо», «Двенадцать», «Хорошо», «Страна Муравия»). Справедливо сетуя на разнобой мнений в понимании природы поэмы как жанра, на «еще недостаточную определенность» жанровых координат, исследователь прежде всего ставит вопрос о соотношении рода и жанра. Авторитет В. Г. Белинского требует рассматривать поэму как род эпоса, но школьные и университетские учебники внушали, что поэма — лиро-эпический жанр, а современные ученые (В. Киканс, например) склонны отнести поэму к лирическому роду. «Но коль скоро поэма без особого труда находит себе место и в одном, и в другом роде, то не утрачивает ли смысл желание исследователей во что бы то ни стало приписать ее к одному из них?» [8, с. 3] — находит «соломоново решение» А. С. Карпов, поддерживая концепцию поэмы как литературного вида, где соединяются лирические и эпические начала».

Пренебрежение сложившейся еще в трудах Аристотеля родовой дифференциацией дает исследователю ту свободу, которая позволяет утверждать, что «в пореволюционную пору функции эпоса в поэзии принимает на себя лирика» [8, с. 60], формируется «лирический эпос», появляется «поток поэм», «принадлежащих лирическому роду» (лирических поэм), но часть из них находится «на путях к эпосу» (так называется глава монографии, где использовано определение «эпическая поэма»). Происходит как «превращение романа в эпопею» [8, с. 118], так и превращение эпопеи — в поэму или наоборот. О поэме «Двенадцать» сказано: «Это — подлинная эпопея, но эпопея нового типа» [8, с. 34], а эпопея Сельвинского «Улялаевщина» определяется автором как поэма, но называется одновременно и «революционной эпопеей». А. С. Карпов утверждает родственность поэмы В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин» эпопее и использует определение «лирическая эпопея» [8, с. 193]. Насыщенная интересным конкретным анализом произведений, изобилующая фактическим материалом монография дает яркое представление о поэме 20—30-х годов как воспевающем жанре, но, к сожалению, не проясняет вопрос о жанровых границах и межжанровых отношениях, о «координатах жанра» поэмы и эпопеи. Исследователь демонстрирует ставшую привычной подмену одного жанра другим, оправдываемую так называемым синтезом жанров. Термин «эпопея» используется главным образом в оценочном качестве. Между тем критерий разграничения этих, безусловно, близких, родственных жанров, дает широко известное, процитированное и А. С. Карповым высказывание (В. Г. Белинского: «В новейшей поэзии есть особый род эпоса, который не допускает прозы жизни, который схватывает только поэтические, идеальные моменты жизни и содержание которого составляют глубочайшие миросозерцания и нравственные вопросы человечества (подчеркнуто мною. — Р. Г.). Этот род эпоса один удержал за собой имя «поэмы»» [3, с. 415].

Ставит знак равенства между эпической и героической поэмой и В. А. Беглов в недавно изданной монографии «Эпопея в русской литературе» [2, с. 28], где целая глава отведена «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова. Синонимическое употребление названных терминов вносит двусмысленность и делает менее убедительной концепцию автора. Так, в целом характеризуя «Кому на Руси жить хорошо» как эпопею (название 3 § «Мир и герой в жанровой модели эпопеи Некрасова»), иногда разделяя поэму и эпопею («В XIX в. новая жизнь эпопеи оказывалась в одной системе с трансформацией жанров, актуальных для современности. Гоголь обратил свой взор к историческому роману, Некрасов — к поэме и роману, обладавшими богатейшими возможностями аналитического освоения действительности» [2, с. 28]), обстоятельно раскрывая при анализе «Кому на Руси жить хорошо» ее традиционно- эпопейные качества, Беглов в выводах неожиданно меняет жанровое определение («Поэма завершается тем, с чего обычно начиналась эпопея: с признания самодостаточности героев как части самодостаточного же народа, стоящего за ними») [2, с. 153]).

Что случилось? Произошел концептуальный сбой или опять стремление к лексическому разнообразию взяло верх над научной точностью?

Подобный вопрос задает и В. А. Кошелев, рецензируя исследование Н. П. Сысоевой «Русский стихотворный эпос второй трети XIX века: жанровая эволюция» [10]. В начале монографии автор ставит теоретическую проблему соотношения родов, жанров, самостоятельности лиро-эпического жанра (рода). Обращаясь к эпосу Некрасова, выдвигает тезис о том, что он представляет некую «универсально-синтетическую фазу в развитии русской эпической поэмы», при этом детально исследует поэмы «Коробейники» и «Мороз Красный нос» и старается обойти «Кому на Руси жить хорошо». «Но вовсе обойти вниманием этапное некрасовское произведение, — пишет рецензент, — не может: по существу, это, наверное, единственная признанная «эпопея», отвечающая всем формальным параметрам, которые представлены в теоретическом введении» [10, с. 95]. И данная полемика, таким образом, говорит об актуальности проблемы литературоведческой точности в оценке жанровой принадлежности литературного произведения.

Вернемся к вопросу о литературоведческом определении жанра поэмы. Вспомним, что Гегель писал об «Освобожденном Иерусалиме» Тассо: «Этот эпос раскрывается как поэма, т.е. как поэтически сконструированное событие, вместо того, чтобы, подобно Гомеру, произведение, как подлинный эпос, находило слово для всего, что представляет собою нация...» [5, с. 287].

По определению Л. И. Тимофеева, поэма являет собой «большую форму лиро-эпического жанра, стихотворное произведение с сюжетно-повествовательной организацией», для которого характерно «сочетание повествовательной характеристики действующих лиц, событий и пр. и их раскрытие через восприятие и оценку лирического героя, повествователя, играющего в поэме активную роль» [19, с. 287].

Следовательно, стремление к научной точности заставит избрать для «Илиады», «Одиссеи», «Энеиды», «Песни о Нибелунгах» термин «эпопея», ибо они, по сравнению с поэмами, обладают «особыми жанровыми признаками», признаками эпопеи [19, с. 287].

Но смеет ли претендовать слово «эпопея» на статус жанрового термина при изучении литературы новейшего времени или оно может использоваться только метафорически в ценностно-идеологической парадигме? Да, признаем, что слово «эпопея» весьма активно фигурировала в литературно-критических работах, начиная с 20-х годов и до конца 80-х как аналог лексем «величественное», «героическое» и по сей день часто употребляется во внежанровом значении, когда речь идет о неимоверно трудных событиях, злоключениях, испытаниях, выпавших на долю человека или целого народа.

Выберем из множества примеров только один: «Затем, вступив добровольно в армию, я дошел до Берлина, был демобилизован по возрасту и вернулся на дорогие мне берега Фонтанки. Но это уже другая эпопея, о других бедах, трудностях и успехах» [6, с. 6].

Однако нередко нетерминологическое значение накладывается на терминологическое (или наоборот), что создает двусмысленные или, во всяком случае, неоднозначные ситуации. Составленный К. Симоновым в 1961 году сборник воспоминаний инженеров и рабочих эвакуированных в годы войны предприятий назывался «Штрихи эпопеи», но слово, вынесенное в название, не является жанровым обозначением. А вот другой пример. С. А. Червяковский в статье «Мастерство портретной характеристики в поэме (подчеркнуто мною. — Р. Г.) Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо” писал, что это «обширное социальное полотно и грандиозная эпопея (подчеркнуто мною. — Р. Г.) массовой борьбы<...>» [24, с. 67].

Ясно, что слово «эпопея» в данном случае используется в нежанровом значении, но может восприниматься и как жанровое обозначение.

Еще один красноречивый пример — название статьи Н. Н. Скатова «Кому на Руси жить хорошо»: Поэма Н. А. Некрасова как эпопея народной жизни» (подчеркнуто мною. — Р. Г.) [17].

Другой случай. И. С. Шмелев опубликовал «Солнце мертвых» с авторским жанровым определением эпопея. В рецензиях на произведение, которое потрясло в 20-е годы Европу, распространилось определение «эпопея смерти». В одних работах оно указывало на особенности проблематики и пафоса, в других — косвенно — на форму их жанрового воплощения. О. Сорокина в монографии о жизни и творчестве И. С. Шмелева принимает лишь внежанровое значение слова «эпопея». Она пишет: «Шмелев дал своей книге подзаголовок «Эпопея». Подзаголовок символический, так как произведение повествует о важных событиях в истории народа, в данном случае народа побежденного» [20, с. 163]. Оспаривая таким образом авторское жанровое определение, которое имело для Шмелева принципиальное значение, О. Сорокина называет «Солнце мертвых» очерками.

Нередко внежанровый смысл слова провоцировал неверные жанровые характеристики. Так, многие литературно-критические статьи 60—80-х годов имели одно название — «эпопея народной жизни». В них, наряду с интерпретацией содержания пространных романов Г. Коновалова, А. Иванова, П. Проскурина и других, содержалась аллюзия на самый почитаемый в системе социалистической эпики жанр. Через найденную таким образом форму определения жанрового статуса произведений формировалось псевдопредставление о принадлежности этих произведений к жанру романа-эпопеи и месте их в литературе своего времени.

Итак, уже названные нами примеры неустойчивости понятий замедляют и усложняют решение проблемы эпопеи. По- прежнему актуальным остается вопрос о природе, генезисе этого жанра и его исторической судьбе. Чтобы уяснить жанровые особенности эпопеи, существенные ее жанровые признаки, необходимо найти границы с другими эпическими формами (прежде всего с романом и романом-эпопеей), обосновать возможность их разграничения. О необходимости создания жанровой классификации писали многие ученые, признавая, что «выявление самих принципов жанровой дифференциации при создании жанровой типологии до сих пор оказывается еще весьма затруднительным» из-за того, в частности, что «проблему жанров зачастую пытались решать умозрительно, не опираясь на конкретно-историческое изучение литературы», а «отдельные прозаические или поэтические фор- мы<...> рассматривались вне связи с родственными им жанрами» [25, с. 5].

 

Литература

.Белая Г. «Фокусническое устранение реальности» (О понятии «роман-эпопея») // Вопросы литературы. — Май — июнь 1998.

2.  Беглов В. А. Эпопея в русской литературе. — М., 2005.

3.  Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: Т. 6. — М., 1954.

4.  Васильковский А. Т. Жанровые разновидности русской советской поэмы. 1917 — 1941. — К., 1979.

5.  Гегель. Сочинения: В ... т. Т. 14. — М., 1958.

6.  Гумилев Л. Н. Воспоминания // Лит. обозрение. — 1990. - № 3.

7.  Илюшин А. А. «Кому на Руси жить хорошо» как эпопея // Вестник Моек, ун-та. Серия «Филология». — М., 1978. — № 3.

8.  Карпов А. С. Русская советская поэма (1917 — 1941). — М., 1989.

9.  Краткая литературная энциклопедия: Т. 8. — М., 1975.

10. Кошелев В. А. Рец.: Сысоева Н. П. Стихотворный эпос второй трети XIX в.: (Жанровая эволюция) // новое литературное обозрение. — 2005. — № 72.

11. Кузьмичев И. К. Герой и народ. — М., 1973.

12. Кузьмичев И. К. Литературные перекрестки. — Горький, 1983.

13. Литературная энциклопедия терминов и понятий / Гл. ред. и сост. А. Н. Николюкин. — М., 2003.

14.  Лурье А. Н. Поэтический эпос революции. — Л., 1975.

15. Поспелов Г. Н. Проблемы исторического развития литературы. — М., 1972.

16. Сельвинский И. Л. Я буду говорить о стихах. — М., 1973.

17. Скатов Н. Н. «Кому на Руси жить хорошо»: Поэма Н. А. Некрасова как эпопея народной жизни //Литература в школе. — 1979. — № 6.

18. Скороспелова Е. Б. Русская советская проза 20—30-х годов: судьбы романа. — М., 1985.

19. Словарь литературоведческих терминов / Ред.-сост. Л. И. Тимофеев, С. В. Тураев. — М., 1974.

20. Сорокина О. Московиана. Жизнь и творчество Ивана Шмелева. — М., 1994.

21. Сысоева Н. П. русский стихотворный эпос второй трети XIX в.: (Жанровая эволюция). — Оренбург, 2003.

22.  Утехин Н. П. Жанры эпической прозы. — Л., 1982.

23.  Хализев В. Е. теория литературы. — М.,

24. Червяковский С. А. Мастерство портретных характеристик в поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» // Уч. зап. ГГПИ им. М. Горького. Вып. 63. — 1996.

25. Чичерин А. В. Возникновение романа-эпопеи. — М., 1975.

 





загрузка...
загрузка...