Вопросы русской литературы выпуск 14/2007

История русской литературы

И. А. Свириденко
Мир детских игр — источник самосознания Аделаиды Герцык
Детство Аделаиды Герцык — мистично. Именно тогда в одиноких детских играх формировалось самосознание и ставились первые неумелые, но неосознанно глубокие опыты самопознания. Именно там — почва, из которой произросла личность «поэтессы-святой», воспевшей очищающую силу страдания.
Обратимся к исповедальным откровениям сборника «Из детских игр». Аделаида вызывает из памяти «мелкие, забытые черты прошлого» и мучительно ищет связи между ними и ее настоящей жизнью, мыслями и судьбой. «Быть может, — пишет она, — если б я иначе играла в детстве, — она (судьба. — И. С.) была бы другой. И как нужно играть, чтоб из игры незаметно развернулась жизнь, как она развертывается из хорошей книги» [1, с. 243]. Так как же нужно играть? Предпримем попытку определить мотивы детских игр Герцык, а значит, те материальные и идеальные предметы, которые побуждают и направляют игровую деятельность, ради которых игра и осуществляется, а определив психологическую мотивацию, постараемся понять сферу мотивов творчества поэтессы.
Анализ текста показывает, что побудительной силой игры выступает потребность, желание, острая нужда в одиночестве, в охране всего любимого и интересного от «гибельного прикосновения старших». «Мое неизменное преобладающее чувство по отношению к взрослым, — вспоминает поэтесса, — было разочарование. Бессознательно, но глубоко вкоренилась во мне уверенность, что каждое их слово, объяснение, рассказ обманут мои ожидания, вызовут скуку; что-нибудь в окружающем мире будет убито, обесцвечено, разрушено ими» [1, с. 245]. В текстах сборника находим множество примеров выражения этого чувства. Вот один из них. На столе возле лампы лежит немецкая книга с готическими буквами, она зачаровывает Аделаиду, девочка страстно желает остаться наедине с книгой, она не хочет делить свои переживания с матерью. Именно поэтому она просит ее поиграть на рояле (он в другой комнате), что дает возможность гарантированного одиночества хотя бы на несколько минут. Желанного одиночества. В толковом словаре русского языка находим следующее определение понятия «одинокий»: «отделенный от других подобных, без других, себе подобных, без близких; не имеющий семьи» [2, с. 445]. Позволим себе и такую трактовку: один-окий — «один на один с Отче»... Метафизическая одаренность позволяет Аделаиде, еще не зная Бога, чувствовать его и в своем одиночестве быть не одинокой, а с Отче. Именно поэтому с мотивом одиночества неразрывно связан мотив Бога с ярко выраженной потребностью в богообщении. Для Аделаиды-ребенка Бог — это «кто-то самый умный, такой важный и большой, его нельзя понять, а можно только слушаться, становясь перед ним на колени» [1, с. 247]. Она ищет проявления Божьей власти в окружающем мире, пытается постичь его символы, расшифровать закодированную информацию. Маленькая Аделаида наделяет предметы окружающего мира мистическим содержанием. Вот дерево седьмое с краю (царское), в нем душа Бога. «Оно нарочито приняло обычный вид, чтоб люди не трогали его и не мешали ему (проекция желаний Аделаиды. — И. С.), но я его узнала. Дерево нужно было чем-нибудь умилостивить, отдать ему любимое. <...> Был еще пень в березовой роще за домом, — с виду совсем простой, полусгнивший, мохом обросший, но он обладал волшебной силой» [1, с. 278]. Умение в малом, простом, неприметном и обыденном увидеть Божественную ипостась, необыкновенное и большое доступно маленькой Аделаиде. А впоследствии таким неприметным, но обладающим волшебной силой Божьим Творением станет она сама: «тишайшая, замкнутая, невидная собою, с недостатком произношения и легкою глухотой, но полная внутреннего очарования, русская поэтесса-святая» [3, с. 517].
А тогда, в детстве, Аделаида пытается играть в Бога. Она ложится на холодный пол и целую ночь лежит неподвижно, представляя себя в церкви, распростертой перед алтарем. В игре это наказание на нее возлагает суровый монах. Его зовут Игнатий. На наш взгляд, здесь прослеживается мистическая параллель с духовными опытами-созерцаниями Игнатия Лайолы. В сочинении «Духовные упражнения» Лайола раскрывает практику католического мира, в котором главную роль играет активное воображение. Лайола советует упражняющемуся фиксировать в своем мозгу предсозерцание ада. Цель этого созерцания — прийти к искреннему раскаянию в грехах. «Испробуйте все, что есть самого горького на свете, — поучает святитель. — Постарайтесь сделаться таким образом чувствительным к слезам, которые беспрестанно проливают отлученные; постарайтесь быть чувствительными к угрызениям — к этому червю, раздирающему грешников» [4, с. 227]. Стоит упомянуть и некоторые чисто внешние приемы, которые Лайола советует применять упражняющимся: «При упражнениях в созерцании ада и в раскаянии упражняющийся должен лишать себя, насколько возможно, дневного света. Для этого он должен держать закрытыми двери и окна все то время, пока он будет занят этим делом<...>» [3, с. 230]. Почему Аделаида называет приходящего в воображениях монаха Игнатием? Была ли впоследствии эта параллель осознана ею? Как точно в своих ночных играх она воплощает поучения католического святого! Да и дневные игры девочки проникнуты «потребностью жить про себя» [1, с. 260]. Они совершаются не во внешнем плане — в игровой деятельности с другими людьми или предметами, но во внутреннем — в сознании Аделаиды. Девочке девять лет. Гуляя во дворе дома, она силой своего воображения преобразует пространство вокруг себя. Теперь это «немецкий маленький город». В нем есть улица Песчаная, переулок Собачий. В центре — здание суда и гостиница. Садовник превращается в старого ученого, знаменитого во всем мире ботаника. «Он большой чудак, одевается как простой мужик, <...> всегда одинокий, ни с кем не говорит, лазает по грядкам». Его зовут Гаттерас. Куча мусора превращается вначале в вулкан, затем в цыганский табор, в курган, где разбойники зарыли клад. Работа активного творческого воображения приводит к инсай- ту: «Господи, если б знали люди, как трудно жить, если не быть, как они, если видеть и понимать окружающий мир, помогать ему, мыслями и словами крестить то, что у него, замкнутого, остается без нас непроявленным! <...> Спеша к крыльцу, я осознавала, какое огромное дело лежит на мне и как одинока я в своей неустанной работе» — вспоминает Герцык (подчеркнуто мною. — И. С.) [1, с. 265].
Отдельной значимостью, особой мистической силой обладает для маленькой Аделаиды лестница в гостевую комнату, «в ней всегда было что-то волнующее и неоткрытое» [1, с. 280]. Образ лестницы продолжает плеяду «волшебных» предметов, стимулирующих рождение сюжетов детских игр. Более того, они взаимосвязаны. Так, понимание, что лестница в гостевую — «это школа, которую нужно пройти, чтоб приблизиться к Богу», приходит не где-нибудь, а в роще у пня. Символ лестницы широко известен в мировых религиях и означает путь духовного восхождения и перенесения в другую реальность. «Когда я достигну верхней ступени, Он услышит меня», — решает Аделаида. «Но только не просто всходить надо было по ней, а сидеть на каждой ступени по очереди и придумывать сказку — по целой сказке на каждую ступень. Хорошую, большую, и чтоб каждая кончалась Богом. <...> Столько терпения, труда, кротости для того только, чтоб получить право молиться! <...> Кажется, высшая ступень, достигнутая мною, была пятая» [1, с. 281].
Пять сказок — на ступеньках, ведущих к Нему, пять подвальных очерков на пути восхождения к Богу... «Хороших» очерков, и заканчивающихся Богом. Более того, в них раскрывается способность Герцык совершать то огромное дело, которое она возложила на себя маленькой девочкой, там, на крыльце родительского дома. Она одиноко, а значит, с Богом, совершает свою неустанную работу. Видеть, понимать, помогать, крестить — это именно то, что будет делать Аделаида в судакских подвалах, под землей, в самую печальную и трагическую пору своей жизни, но торжественную и прекрасную для души; в пору, по ее же словам, истинной славы, цвета и оправдания всей жизни («На расстрел»).
Таким образом, осознание себя, другими словами, самосознание Аделаиды формировалось исключительным способом. Этот многоуровневый процесс практически не содержал базового уровня — соотнесения самого себя с другими людьми с опорой на внешние моменты, включая сравнительный контекст. Уровень самосознания уже в детстве был чрезвычайно высок. Осознание греховности, стремление к катарсису через выполнение своего предназначения, умение терпеть, трудиться, путем творческого проникновения в действительность расширять границы чувственного познания, видеть и понимать то, что не проявлено, и этим заслужить возможность молиться, то есть выражать свое отношение к Богу, благоугождать ему, — вот те плоды, семя которых заложено в необыкновенных мистических играх, мотивы которых одиночество и Бог.
«Ах, как хочется узнать наверно, навсегда, что Он есть, не для игры, а настоящий, и что Он видит меня. Господи! Ну, вот здесь, сейчас, у этого пня, один раз, один-единственный раз на всю жизнь, покажи мне Себя! Пусть сейчас один желтый лист слетит мне прямо на колени! Если он упадет туда, значит, Ты есть, — и больше мне никогда ничего не надо. Сердце замирает, и влажными глазами, боясь шевельнуться, смотрю, как неровными, медленными движениями маленький золотой лист трепетно слетает сверху ко мне» [1, с. 282]...

Литература
1 .Герцык А. Из круга женского: стихотворения, эссе. — М., 2004.
2.       Ожегов С. И., Шведов Н. Ю. Толковый словарь русского языка. — М., 1999.
3.       Зайцев Б. Светлый путь// Из круга женского: стихотворения, эссе. — М., 2004.
4.       Лодыженский М. В. Мистическая трилогия. Свет незримый. — М., 1998.





загрузка...