Вопросы русской литературы выпуск 14/2007

Литература и Крым

Е. К. Беспалова
«Пушкинский миф» как часть Крымского текста Набокова


Актуальность. Крымские стихотворения Набокова, за редким исключением, исследователями игнорируются, поскольку считается, что в Крыму писатель лишь накапливал впечатления, опыт и знания, которые пригодились ему много позже при создании зрелых произведений. Однако не признавать значимость крымского периода творчества Набокова было бы ошибочным, поскольку именно здесь сформировалась творческая личность писателя и здесь, бесспорно, были созданы произведения достаточно высокого уровня. К тому же именно в крымских стихотворениях Набоков начинает выстраивать модель «пушкинского мифа», продолжая давнюю русскую поэтическую традицию. В статье «Пушкинский миф: становление, развитие, исторические трансформации» В. А. Гусев утверждает: «Мифические измерения присутствуют в каждой культуре, а пушкинский миф, несомненно, является важной составляющей русской культуры, национального мифологического мышления» [3, с. 96]. Это утверждение справедливо и в отношении творчества Набокова.
Цель данной статьи — доказать, что «пушкинский миф» Набокова является не только органичной частью его Крымского текста, но, более того, одним из его базовых компонентов.
Крымские поэтические опыты юного Набокова — это не просто «таврические» перепевы или ученические вариации тем как самого Пушкина, так и других авторов, — это грани сознательно выстраиваемого мифа о Пушкине. У Набокова фигура Пушкина, по оригинальной гипотезе М. А. Новиковой [8, с. 100], принимает отчетливо мифологический облик, а именно облик Пана — веселого аркадского бога лесов и рощ, изобретателя свирели. Есть все основания считать подобную трактовку справедливой, поскольку именно у Пушкина (других авторитетов для него никогда не существовало!) Набоков учился высокому мастерству поэзии, в чем он косвенно признался в одной из строф поэмы «Крым» (1920):

О, странный отблеск меловой
расщелин древних, где у края
цветут пионы, обагряя
чертополоха чешую,
и лиловеет орхидея...
О, рощи буковые, где я
подслушал, Пан, свирель твою! [6, с. 524]

Интересно в этом контексте проследить перекличку набоковской поэмы «Крым» с произведением поэта-символиста Д. Мережковского «Старинные октавы», части XCIV—СШ которого также посвящены воспоминанию о посещении юным лирическим героем крымской земли. В обоих произведениях Крым предстает прекрасным, «волшебным» краем, где обитают мифологические существа (в частности, Пан). Сравним у Д. Мережковского (октава С):

Там я любил по целым дням мечтать:
В благоуханьи мяты и шафрана
И в яркости твоей, морская гладь,
И в бледной дымке знойного тумана —
Во всей природе южной — благодать
Великого языческого Пана.
О, древний бог, под сенью рощ твоих
Сложил я первый неумелый стих. [4, с. 652]

Идентичность лексического набора, схожесть метафор, типологическое родство образов в обоих стихотворениях не может не привлечь внимания исследователя, поскольку не может быть просто случайным совпадением.
Поразительно, но в то же время вполне закономерно, что и в «Старинных октавах» Д. Мережковского встречается юный романтический Пушкин (октава СП):

Я Пушкину бесстыдно подражал,
Но, ослеплен туманом романтизма,
В Онегине я только рифм искал:
Нужна была мне сказочная призма —
Луна и пурпур зорь, и груды скал;
Мятежный Пушкин, полный байронизма
И пышных грез, мне нравился тогда,
Каким он был в двадцатые года. [4, с. 652]

К тому же и Набоков, и Мережковский не только воображают встречу с Пушкиным, но и пытаются «соревноваться» с ним: оба поэта воспевают Бахчисарайский фонтан и связанную с ним легенду. Так, у Д. Мережковского:

Я пел коварных дев, красы Эдема
И соловья над розой при луне,
И лучшую из тайных роз гарема,
Тебя, которой бредил я во сне
И наяву, о, милая Зарема.
Стихи журчали, и казалось мне,
Что мой напев был полон неги райской,
Как лепет твой, фонтан Бахчисарайский! [4, с. 652]

И у Набокова:

И посетил я по дороге чертог увядший.
Лунный луч белел на каменном пороге.
В сенях воздушных капал ключ
очарованья, ключ печали,
и сказки вечные журчали
в ночной прозрачной тишине,
и звезды сыпались над садом.
Вдруг Пушкин встал со мною рядом
и ясно улыбнулся мне... [6, с. 525]

Заметим, что двумя годами ранее (1918) Набоков написал стихотворение, которое так и назвал — «Бахчисарайский фонтан. Памяти Пушкина» (к нему мы еще вернемся).
Дальнейшее перечисление перекличек между произведениями Д. Мережковского и В. Набокова (а их немало) могло бы послужить наглядной иллюстрацией уникального поэтического явления: оба автора независимо друг от друга «вспоминают» почти одно и то же. Они описывают свои прогулки по одним и тем же уголкам Крыма в сопровождении Музы (у Набокова — Грезы), зарождение поэтического дара, первые попытки стихосложения, робкое подражание Пушкину... Этот феномен русской литературы, когда в произведениях разных авторов, обращающихся к Крыму, обнаруживаются практически идентичные мотивы и образы, сравнительно недавно обрел свое научное название — Крымский текст.
На наш взгляд, утверждение В. Н. Топорова о том, что «<...>в Петербургском тексте Петербург выступает как особый и самодовлеющий объект художественного постижения, как некое целостное единство <...> и <...> создает столь сильное энергетическое поле, что все “множественно-различное”, “пестрое”, индивидуально-оценочное вовлекается в это поле, захватывается им и как бы пресуществляется в нем в плоть и дух единого текста <...>. Именно в силу этого “субъективность” целого парадоксальным образом обеспечивает “объективность” частного, при которой автор или вообще не задумывается, “совпадает” ли он с кем-нибудь еще в своем описании Петербурга, или же вполне сознательно пользуется языком описания, уже сложившимся в Петербургском тексте, целыми блоками его, не считая это плагиатом, но всего лишь использованием элементов парадигмы неких общих мест, клише, штампов, формул, которые не могут быть заподозрены в акте плагиирования» [9, с. 261], — вполне справедливо и в отношении парадигмы Крымского текста.
Таким образом, имеются все основания утверждать, что 20-е годы XIX века (то есть время пушкинской южной ссылки) по отношению к крымскому периоду биографии Набокова видятся последнему своего рода «мифическим временем» — временем первопричин и первотворений, сакральным «правременем», когда все уже совершилось, а ныне (в начале XX века) лишь повторяется на новом историческом (и мифологическом) уровне. Это утверждение подкрепляется также и противопоставлением Золотого и Серебряного века в истории русской поэзии, где само название Золотой век восходит к мифопоэтической традиции определения давних мифологических времен: Золотой век сменяется Серебряным веком, затем — Бронзовым, и завершает цикл Железный век, после чего начинается новый виток.
«Пушкинский сюжет», таким образом, осмысляется Набоковым как мифологический протосюжет («сверхсюжет»), пушкинский текст используется Набоковым в качестве предтекста, а сам Пушкин становится полноценной мифологической фигурой.
При анализе компонентов и истоков «пушкинского мифа» в творчестве Набокова и Мережковского обнаруживается, что похожая модель была создана немногим ранее Набокова М. Цветаевой. Более глубокое сопоставление набоковского и цветаевского вариантов «пушкинского мифа» с его крымской локализацией — тема, еще ждущая своего исследователя. Рассмотрим лишь самые очевидные параллели.
В работе «Мой Пушкин», созданной в 1937 году, когда Россия по обе стороны железного занавеса отмечала столетие со дня смерти поэта, М. Цветаева на первой же странице заявляет о своем сознательном сотворении «пушкинского мифа»: «Первое, что я узнала о Пушкине, это — что его убили. Потом я узнала, что Пушкин — поэт, а Дантес — француз. Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там убил из пистолета в живот. <...> Нас этим выстрелом всех в живот ранили. О Гончаровой не упоминалось вовсе, и о ней я узнала только взрослой. Жизнь спустя горячо приветствую такое умолчание матери. Мещанская трагедия обретала величие мифа» [10, с. 57].
Но уже почти за четверть века до этого ею было написано стихотворение «Встреча с Пушкиным» (1913), перекликающееся с набоковским «Бахчисарайским фонтаном», написанным пять лет спустя. В обоих стихотворениях описывается воображаемая встреча лирического героя/героини с Пушкиным на крымской земле. У М. Цветаевой местом этой встречи становится Гурзуф, а точнее — Аюдаг — визитная карточка Гурзуфа, одного из пушкинских мест; у Набокова — ханский дворец, единственная, по сути, достопримечательность Бахчисарая, который также посетил и воспел Пушкин.
На этом различия, в основном, заканчиваются. Начинается цепочка совпадений: в обоих случаях стихотворения открываются авторским размышлением-воспоминанием о Пушкине. У М. Цветаевой: «Слева — крутая спина Аю-Дага,/Синяя бездна — окрест./ Я вспоминаю курчавого мага/ Этих лирических мест». У Набокова: «Он здесь однажды был». Далее описывается собственно tete-a-tete двух поэтов. У Цветаевой: «Вижу его на дороге и в гроте.../ Смуглую руку у лба...», у Набокова: «Я вижу здесь его в косой полоске света, — /густые волосы и резкие черты/ и на руке кольцо, не спасшее поэта. /И на челе его — тень творческой мечты». В обоих стихотворениях совпадает психологическая настроенность лирического героя на «прошлое», отделенное вековой историей («вспоминаю», «вижу»). Так, у М. Цветаевой: «Очарование прежнего Крыма/ Пушкинских милых времен», у Набокова: «О нет! Иных времен я слышу тайный зов». Частично совпадает также лексический набор при описании портрета А. С. Пушкина («лоб»/«чело», «рука») и фон, на котором выписывается портрет («в гроте»/«в косой полоске света»).
Интересно, что и стилистическая конструкция обоих стихотворений идентична: и М. Цветаева, и Набоков используют «рамку», или «кольцо». Так, начало и конец стихотворения «Бахчисарайский фонтан», где описывается одно и то же, придают ему определенную смысловую нагрузку и стилистическую завершенность. В начале: «...Вода едва журчит./ На камне свет лежит сверкающим квадратом./ Шныряют ласточки под сводом полосатым». И в конце: «И, — как теперь, — тогда/ носились ласточки, и зеленела плесень/ на камнях вековых, и капала вода». Автор подводит читателя к мысли, что все это вечно — и ласточки, и камни, и вода, и свет, — и поэтому за сто лет, разделяющих Пушкина и Набокова, ничего не изменилось, а значит, является материалом, пригодным для построения м и ф а.
В стихотворении «Встреча с Пушкиным» также присутствует кольцевое обрамление, или даже «кольцо в кольце»: в первой строфе лирическая героиня одна поднимается в гору «по белой дороге», в последней — вместе с Пушкиным она, смеясь, бежит, взяв «за руку вниз по горе», — это внешнее смысловое «кольцо». В пятой строфе читаем: «Пушкин! — Ты знал бы по первому слову,/ Кто у тебя на пути./ И просиял бы, и под руку в гору/ Не предложил мне идти» — это начало внутреннего лексического «кольца», также завершающегося в самом конце стихотворения. Символическое «восхождение» и последующее «нисхождение» с вершины, на которой состоялась встреча, да и, собственно, мотив горы также имеют непосредственное отношение к поэтике мифа.
Вернемся к уже цитированному нами отрывку из набоковской поэмы «Крым», тематически примыкающему к приводимому сравнению. Здесь интересно проследить совпадение в описаниях внутреннего состояния Пушкина у М. Цветаевой и Набокова. Пушкин (у обоих авторов) настроен благожелательно и одинаково реагирует при встрече («просиял» — «улыбнулся»), поскольку признает в авторе поэта, то есть равного себе, но также проявляет некоторые черты меланхолии и задумчивости. У М. Цветаевой: «Вы бы молчали, так грустно, так мило/ Тонкий обняв кипарис», у Набокова: «В святом предчувствии своих грядущих песен/ он — тихий — здесь стоял...».
Можно также провести некоторые другие, быть может, менее явные параллели: Пушкину в 1820-м (год южной ссылки), М. Цветаевой в 1913-м (год написания «Встречи с Пушкиным») и Набокову в 1920-м (год создания поэмы «Крым») — от роду двадцать один. Не может быть случайностью то, что, будучи ровесниками своего кумира, попав в этом возрасте в Крым, М. Цветаева и Набоков сопоставляли свои творческие достижения с достижениями Пушкина, жаждали его благословения, пусть и воображаемого. Для обоих поэтов XX века важной была преемственность поэтической эстафеты века XIX — без «золотого» не могло быть и «серебряного», к которому они оба принадлежали.
Однако и М. Цветаева, и Набоков, несмотря на несравнимо большую масштабность дарования, в какой-то мере — всего лишь последователи А. Голенищева-Кутузова, который еще в 1894 году создал стихотворение «В Гурзуфе» с посвящением Пушкину. В нем прозвучало многое из того, что позднее использовали Цветаева и Набоков: и меланхолическая задумчивость Пушкина на фоне крымской природы, в частности, Аюдага («...на склоне этих гор/ Стоял он в царственном раздумьи»), и его воображаемое возвращение, и смысловое «кольцо», обрамляющее стихотворение величественным морским пейзажем.
В стихотворениях А. Голенищева-Кутузова и Набокова весьма отчетливо просматриваются также и лексические переклички: «Он был когда-то здесь» — «Он здесь однажды был». И. М. Богоявленская так комментирует данный феномен: «Набоков продолжил ряд поэтических видений крымского путешествия Пушкина <...> на том же благоговейном поэтическом дыхании, почти исключив двадцатилетний период интенсивного развития русского стихотворчества» [1, с. 31].
Позднее, в литературоведческом эссе «Пушкин, или Правда и правдоподобие», написанном по-французски в 1937 году (снова совпадение с М. Цветаевой!), Набоков опять «вспоминает» встречу с Пушкиным: «... я вижу его... в серебристый крымский полдень перед скромным маленьким фонтаном, струящимся во дворе старинного татарского дворца, и ласточки летают под сводами» [7, с. 544]. Здесь же Набоков произносит слова, вновь сближающие его с «собственнической» позицией М. Цветаевой, дерзко озаглавившей свою работу «Мой Пушкин»: «Пойдя по этому пути, можно написать целую книгу. Однако я не виноват в том, что дал увлечь себя этим видениям, видениям, понятным всем русским, у которых есть свой Пушкин, столь же неотделимый от нашей интеллектуальной жизни, как таблица умножения или что-то другое, привычное уму» [7, с. 544].
Много лет спустя Набоков вновь вернется к Пушкину, совершив свой пятнадцатилетний «кабинетный подвиг» (1950— 1964), — фундаментальный комментированный перевод «Евгения Онегина». Эта уникальная работа, о которой литературоведы спорят по сей день, вызывает интерес в контексте данной статьи как завершение того «пушкинского мифа», который начал выстраиваться Набоковым в далеком Крыму его юности.
Таким образом, не только пушкинское творчество, но и сам образ Пушкина, без сомнения, оказал на формирующийся талант Набокова колоссальное влияние. Эта «встреча» в Крыму стала для Набокова своего рода благословением, знаком, что он находится на верном пути и, несмотря ни на что, не должен с него сворачивать. В Крыму Набоков принимает «пушкинскую эстафету», и отныне литература становится для него единственно возможным делом.
«Пушкинский миф» Набокова совершенствовался на протяжении всего творческого пути писателя, приобретая новые краски и обертоны, следовательно, может справедливо считаться базовым компонентом его Крымского текста.

Литература
1.      Богоявленская И. М. Пушкин и Крым в литературе первой волны русской эмиграции // Вопросы русской литературы. — Вып. 9 (66) — 2003. — С. 30—36.
2.      Голенищев-Кутузов А. А. В Гурзуфе // Крым: Поэтический атлас. — Симферополь: Таврия, 1989. — С. 80—81.
3.      Гусев В. А. Пушкинский миф: становление, развитие, исторические трансформации // Крымский пушкинский научный сборник. Литература и русская глубинка. — Вып. 5 (14) — Симферополь: Крымский Архив, 2005. — С. 95—102.
4.      Мережковский Д. С. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. — М.: Правда, 1990.
5.      Набоков В. В. Бахчисарайский фонтан (Памяти Пушкина) // В. В. Набоков: pro et contra. Т. 2. — СПб.: РХГИ, 2001. - С. 10.
6.      Набоков В. В. Крым // Собрание сочинений русского периода: В 5 т. Т. 1. — СПб.: Симпозиум, 1999.
7.  Набоков В. В. Пушкин, или Правда и правдоподобие // Собрание сочинений американского периода: В 5 т. Т. 1. — СПб.: Симпозиум, 1997.
8.  Новикова М. А., Мисюк А. В. Факты и Символы (Крым В. Набокова) // Пилигримы Крыма’98. — Симферополь: Крымский Архив, 1998. — С. 99—102.
9.  Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. — М.: Изд. группа «Прогресс» — «Культура», 1995.
10. Цветаева М. И. Мой Пушкин // Собрание сочинений: В 7 т. Т. 5. — М.: Эллис Лак, 1994.
11. Цветаева М. И. Встреча с Пушкиным // Крым: Поэтический атлас. — Симферополь: Таврия, 1989. — С. 55—56.





загрузка...
загрузка...