загрузка...

Вопросы русской литературы выпуск 14/2007

История русской литературы

М. А. Кустовская
«Живая жизнь» Ф. М. Достоевского в свете евангельской заповеди «будьте как дети»
Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное...
Мф.18:3
Выражение «живая жизнь» пришло в русский язык из немецкого и, как фиксирует словарь, означало «действительность» [1, с. 759]. Функционируя в языке русской интеллигенции (А. Герцена, Ф. Тютчева, Л. Толстого, И. Бунина, В. Вересаева и мн. др.), формула «живая жизнь» наполняется различным содержанием и зачастую не тождественна у разных авторов. Дословный перевод немецкого «ein lebendig'es Leben» — а именно так словосочетание употреблялось на начальном этапе заимствования — звучит как «жизнь оживленная». Здесь — ключ к осмыслению сущности этого понятия.
Что оживляет жизнь? Для Достоевского, глубоко христианского мыслителя, жизнь становится живой, когда она одухотворена Живым Богом. Впервые прозвучав в повести «Записки из подполья», идея «живой жизни» развивается писателем на протяжении всего зрелого творчества, становясь концептуальной и системообразующей, поскольку синтезирует собой положительную программу автора. Дети, по убеждению Достоевского, — «образ Христов» [2, т. 6, с. 252]; в ребенке живая жизнь дышит с большей силой и полнотой, не встречая преград гордыни, тщеславия, самомнения, разъедающей рефлексии. Потому черты «детскости» во взрослых героях — это основные отличительные свойства носителей «живой жизни». Именно с «живой жизнью» писатель связывал главную мысль своего творчества — «идею о бессмертии души»: «<...>идея о бессмертии — это сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества» [2, т. 24, с. 49—50]. Последнее положение, без сомнения, указывает на актуальность изучения концепции «живой жизни» в творчестве Достоевского.
Чувство «детскости» живет в художественном мире классика как «подлинное дыхание жизни», писал А. П. Скафтымов [16, с. 78]. Для Достоевского «это сама живая натуральность, самый глубокий и основной корень законов жизни». Исследователь высказывал уверенность в том, что «здесь источник ее последней управляющей мудрости». Наличие «детскости» в героях писателя — «это всегда признак указания на “живые источники сердца”, не заглушаемые никакими уверениями и соблазнами отрицающего рассудка и гордости. Здесь, в этой непосредственности, в этом “возвращении к себе домой” живут для него призывы к высшим идеальным ценностям любви и прощения» [там же].
Тема детства и «детскости» в творчестве Достоевского сложна и неоднозначна. Наряду с детьми в «ангельском чине» Достоевским рисуются «злые дети» [см. 5], подростки, затронутые «подпольем» (Аркадий Долгорукий) или одержимые бесовством (Лиза Хохлакова). Решение писателем «детского вопроса» привлекает внимание исследователей вот уже более ста лет (труды О. Миллера [10], А. Скафтымова [16], Л. Ро- зенблюм [8], В. Михнюкевича [11], П. Фокина [19]). Новизна данной работы состоит в рассмотрении «детской» темы в спектре концептуально важной в творчестве Достоевского идеи «живой жизни».
Не претендуя на всестороннее рассмотрение вопроса в ограниченных рамках статьи, мы ставим перед собой цель выделить основные «детские» качества, составляющие стержень личности героя-выразителя идеи «живой жизни». Достижение поставленной цели требует решения следующих задач: 1) проанализировать аксиологическую программу, заложенную в евангельском завете «будьте как дети»; 2) интерпретировать эпизоды актуализации «детскости» во взрослых героях Достоевского; 3) определить место «детского феномена» в системе воззрений автора.
***
«Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам» (здесь и далее выделения жирным шрифтом и курсивом в цитатах сделаны мною. — М. К.) [2, т. 14, с. 289]. В поучении старца Зосимы выражена формула отношения Достоевского к детям: они — указанный Господом нравственный ориентир взрослым для восстановления. Детей «нельзя не любить» [2, т. 25, с. 193], и, как пишет Б. Н. Тихомиров, «Достоевский оценивает факт любви к детям как единственное, может быть, живое свидетельство доступности для земной человеческой природы “Христовой любви к людям” и, следовательно, как своеобразный “Залог” принципиальной осуществимости “наибольшей” евангельской заповеди» [18, с. 140] — возлюбить ближнего своего.
Неслучайно в качестве духовного ориентира дети были указаны самим Спасителем. У апостола Матфея на вопрос учеников: кто больше в Царстве Небесном, Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: «...истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном; и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает» (Мф. 18: 2 — 4). Как видим, основной возможностью уподобиться ребенку является умаление, те есть смирение гордыни, отказ от тщеславия: «кто будет последним, тот станет первым». Взрослый человек стремится занять положение, чтобы взирать на окружающих с высоты — превознестись; ребенок же, будучи мал, естественно смотрит на всех снизу вверх. Взрослому нужно умалиться, стать малым, а не великим, чтобы быть достойным вечного блаженства. Так же и у Луки: «...кто из вас меньше всех, тот будет велик» (Лк. 9:48).
Репрезентативен в этом смысле образ князя Мышкина. В последнее десятилетие в достоевистике произошел основательный пересмотр и проблематизация сути этого героя. Традиционное отношение к Мышкину как «положительно прекрасному человеку» оспаривается теми современными исследователями, которые считают «князя Христа» «самозванцем» [6, 17], «суррогатом Христа» [9]. Убедительна, на наш взгляд, концепция, предложенная А. Е. Кунильским: образ героя намеренно снижен автором под влиянием древнехристианской традиции кенозиса [7]. В поддержку реабилитации Мышкина как типа положительного героя свидетельствует и мотив его детской чистоты, невинности и наивности.
Ребенком Льва Николаевича называют почти все персонажи романа. Умаление князя Мышкина, отказ от сословных привилегий (он заводит разговор с лакеем в смиренном ожидании приглашения от Епанчина; словно слуга, принимает пальто Настасьи Филипповны в доме Иволгиных), отсутствие гордости («зачем в вас гордости нет?» [2, т. 8, с. 283]), невинность, открытость, душевная чуткость и проницательность чистого сердца, благодаря которому Мышкин видит истинную сущность людей, — все эти черты дают основания для мыли, что он не поставлен автором как замена Христа, но уподоблен ребенку у ног Христовых. Подтверждает и иллюстрирует такое предположение письмо Настасьи Филипповны к Аглае, где она описывает представляющееся ей изображение Христа, с Которым было только дитя: «Ребенок играл подле Него; может быть, рассказывал Ему что-нибудь на своем детском языке, Христос его слушал, но теперь задумался; рука Его невольно, забывчиво осталась на светлой головке ребенка. Он смотрит вдаль, в горизонт; мысль великая, как весь мир, покоится в Его взгляде; лицо грустное. Ребенок замолк, облокотился на Его колена и, подперши ручкой щеку, поднял головку и задумчиво, как дети иногда задумываются, пристально на Него смотрит. Солнце заходит...» [2, т. 8, с. 379 — 380]1.

1 Близкая мысль, но в значении только фантазии Настасьи Филипповны, а не авторского замысла о герое, высказана в работе Л. Мюллер [см. 12, с. 377].

В передаче благой вести евангелиста Марка открывается другая составляющая завета «будьте как дети»: «Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него» (Мк.10:15). Иисус призывает принять Царствие Божие как дитя, то есть с по-детски полным доверием. Довериться Богу Отцу безоглядно и без сомнений, как дитя доверяется своим родителям, призывает и православный писатель Ф. М. Достоевский. По слову протоиерея А. Шмемана, «детскость присуща самой религии» [20]. Только при условии детски открытого сердца входит к нам Господь, только при условии абсолютного доверия человека Богу осуществляется между нами благодатная связь (relig’io). Такое полное доверие и покорность воле Божией Достоевский воплощает в образе Сонечки Мармеладовой2.

2 «Что ж бы я без Бога-то была?» [см. 2, т. 6, с. 248].

Уникальна детская мудрость сердца, которая рождается до эмпирического или рационального познания, до развития рацио, вместе с которым формируется и крепнет в человеке гордыня, отторгающая его от Вседержителя. Важно отметить, что носительницы имени София — обладательницы умного сердца, «главного ума», «Премудрости Божией» — не только противостоят в художественной системе Достоевского героям- идеологам, «мертворожденным» теоретикам, но поставлены рядом во имя спасения последних, во имя приобщения к «живой жизни» (Сонечка Мармеладова, книгоноша Софья Улитина в «Бесах», Софья Ивановна, мать Подростка).
Непременное и основное качество героев-носителей черт «живой жизни» — оставшиеся незамутненными «непосредственные источники сердца». Персонажи, которых Достоевский наделяет знаками «детскости», в первую очередь обладают чистым сердцем. А именно сердцем постигается принципиально умонепостигаемый Бог, как сказано у святого Ефрема Сирина: «Недоступный для всякого ума входит в сердце и обитает в нем, Сокровенный от огнезрачных обретается в сердце. Земля же возносит стопы Его, а чистое сердце носит Его в себе» [цит. по 15]. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф. 5:8).
Блаженные составляют особую категорию героев, воплощающих собой авторский замысел о «живой жизни» и несущих непременные атрибуты детского начала. Это юродивые Лизавета в «Преступлении и наказании», Марья Тимофеевна Лебядкина, Лизавета Смердящая, сюда же включен «идиот» князь Мышкин и те, кого называют юродивыми, — Сонечка Мармеладова, Алеша Карамазов.
Основным качеством детского сознания и сердца в наставлении «будьте как дети» отец А. Шмеман называет цельность: «Ребенок целостен не только в отношении ко времени, но и ко всей жизни, он отдается весь — всему; он воспринимает мир не рассудочно, не аналитически, не каким-либо одним из своих чувств, а всем своим существом без остатка, — но потому и мир раскрыт ему во всех своих измерениях» [20]. В повести «Записки из подполья» антиномия «подполье — живая жизнь», воплощенная через противопоставление Парадоксалиста и Лизы, как раз зиждется на антитезе цельности героини и раздвоенности, «разорванного сознания» героя.
В завете Спасителя «будьте как дети» прочитывается указание на восстановление в себе первородных неповрежденности и чистоты Адама до грехопадения. Вкусив запретный плод, познав добро и зло, человек был обречен на раздвоенность. Двойственность, колебание между добром и злом стали проклятием человеческого рода. Накапливая знания, постигая науку анализа (разложения), человек все больше утрачивает детский дар воспринимать мир в его целокупности и связи всего со всем — необъяснимой и не требующей объяснения. Тоска взрослого по детству — тоска по утраченному раю, «золотому веку», когда мир не распадался на части. «Все христианское учение — учение прежде всего о том, как вернуться к целостности, как восстановить ее в себе» [20].
Человек, приближенный к святости, подобен ребенку, в котором дышит живая жизнь. Вот как об этом писал Иоанн Лествичник: «Видел я и других, между сими приснопамятными, украшенных белизною ангеловидною, которые пришли в состояние глубочайшего незлобия и простоты упремудренной, произвольной и Богоисправленной. <...> По наружности они всегда были кротки, приветливы, веселы; и слова и нрав их были непритворны, непринужденны и искренни, что не во многих можно найти; внутри же, в душе, они, как незлобивые младенцы, дышали Богом и наставником своим». В том же, кто «предал себя простоте и добровольному незлобию», «лукавый уже не находит себе места ни на мгновение» [13].
Читая эти строки, нельзя не соположить описания аввой Иоанном преподобных отцов с образом странника Макара Ивановича («Подросток»), который всем существом своим выражает идею «благообразия», то есть сохранения в себе лика Творца, и «веселости» как знака приятия Божьего мира. Думается, эта параллель подтверждает слова М. Дунаева, трактующего Макара Долгорукого как попытку «создать идеальный образ человека, близкого к святости» [3, с. 106]. Напомним, именно «что-то детское и до невероятности привлекательное» [2, т. 13, с. 286], мелькнувшее в мимолетном смехе старика, заставило Подростка подойти к нему, и в этом первом движении навстречу был заложен знак преображения героя, преодоления «подпольной» ротшильдовской идеи и обретения твердого благого пути.
В 1862 году в предисловии к публикации русского перевода «Собора Парижской Богоматери» В. Гюго Достоевский определяет «основной мыслью всего искусства девятнадцатого столетия» «мысль христианскую и высоконравственную» — идею «восстановления погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков» [2, т. 20, с. 28]. В этот период, когда ни один из романов «великого пятикнижия» еще не появился на свет, Достоевскому, как представляется, импонировал социальный аспект этой идеи — реабилитация «униженных и оскорбленных». Через два года, в 1864-м, переживая смерть первой жены Марии Дмитриевны, Достоевский сделает следующую запись: «человек есть на земле существо только развивающееся, след- <овательно>, не оконченное, а переходное» [2, т. 20, с. 173]. Отторгнутый грехом от Совершенства, утративший свое богоподобие, человек через испытания и борьбу должен пройти путь духовного очищения и преображения, восстановить в себе лик Божий. Во всем своем зрелом творчестве русский классик последовательно развивает идею «восстановления погибшего человека», но уже возведенную с уровня социального на метафизический. И часто восстановить, найти «человека в человеке» у Достоевского означает отыскать в нем ребенка [см. 4].
Детские черты, прикрепленные к оторванным от «живой жизни» героям (например, в Степане Трофимовиче [см. 2, т. 10, с. 35, 53, 98, 488] и Мите Карамазове [2 т. 14, с. 351, 357, 372, 437]) выступают предвестием и залогом их воскресения после прохождения очистительного «пути зерна». Черты детскости — живой жизни — во взрослых героях — это залог того, что путь ко спасению для них не закрыт; уже от самого человека, которому Господь даровал свободу выбора, зависит, следовать ли голосу детства в себе или гордому духу взрослости.
В высшей степени симптоматично сравнение Версилова с ребенком в эпизоде, свидетельствующем о преображении героя: «Мама сидит около него; он гладит рукой ее щеки и волосы и с умилением засматривает ей в глаза. О, это — только половина прежнего Версилова [то есть исчез темный двойник раздвоенного героя. — М. К.\, от мамы он уже не отходит и уж никогда не отойдет более». (Выделим, что Софья Андреевна, а не Катерина Ахмакова, по нашему убеждению, является воплощением «живой жизни» в романе. Подтверждает это и приводимая здесь сцена). Герой «даже получил “дар слезный” <...> С нами он теперь совсем простодушен и искренен, как дитя, не теряя, впрочем, ни меры, ни сдержанности и не говоря лишнего. Весь ум его и весь нравственный склад его остались при нем, хотя все, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед» [2, т. 13, с. 446].
Отношение к детям, особая внутренняя связь с ними часто является определяющей характеристикой героев Достоевского и маркирует авторскую оценку того или иного образа. Так, помощь, оказанная Раскольниковым сиротам Мармеладовым, двое маленьких детей, вытащенных им из пожара [см. 2, т. 6, с. 412], забота Аркадия Долгорукого об Ариночке [см. 2, т. 13, с. 80], игра Кириллова с младенцем [см. 2, т. 10, с. 185] — знаки живой жизни в этих героях; живой жизни, которая, обретаясь в детях, находит свои искорки в душах, придавленных «подпольными» идеями. В романе «Бесы» весьма показателен мотив плачущего (или испуганного) ребенка как реакция на Ставрогина: весело играющий с Кирилловым в мяч, младенец в момент, когда в комнату вошел Николай Всеволодович, «увидев его, припал к старухе и закатился долгим, детским плачем; та тотчас же его вынесла» [2, т. 10, с. 185]; Марья Тимофеевна «заплакала, точь-в-точь как испугавшийся ребенок» во время визита мужа к ней [2, т. 10, с. 215]; и даже Петруша Верховенский, для которого Ставрогин — идол, «Иван- Царевич», говорит: «Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой» [2, т. 10, с. 326]. «Живая жизнь», воплощенная в ребенке, не терпит присутствия злого духа; «детское» чутко ко лжи и боится того, кто служит искусителю.
В записях Достоевского немало размышлений о детях и детской психологии, наблюдений над формированием и развитием ребенка. То, каким стал человек, — результат пережитого в детстве. Однако есть в этом пристальном внимании писателя к детям и другой аспект: Достоевский тщательным образом изучает проблему психологии ребенка, чтобы «понять первоначальную сущность природы человеческой» [8, с. 70].
Со «счастливым детством человечества» ассоциируются у классика представления о периоде до наступления цивилизации, когда люди жили в непосредственности живой жизни. Идея о «золотом веке», преображенном человечестве будущего, также связана с детством [см. 14, с. 84]. Ребенок в земной жизни — «это луч из рая, это откровение из будущего, когда человек станет наконец так же чист и простодушен, как дитя» [2, т. 13, с. 286]. Как убедительно доказывает Б. Н. Тихомиров, в евангельском контексте дети — не только «избранные» Малого Апокалипсиса, «первые кандидаты на наследование Царствия Божия» «в конце времен», но «как бы в сегодняшней, земной жизни несут в себе природу будущего, преображенного человечества» [18, с. 144]. Так, большой цикл человеческого развития начинается земным «детством» и, пройдя переходный период «взрослой» цивилизации, должен окончиться преображением — очищением духовным и физическим, достижением «детскости» на новом — высшем — уровне.
Выводы
Несмотря на то, что у «детскости» есть и обратная сторона: детский эгоизм, незрелость, несамостоятельность мышления и поведения, Достоевский руководствуется приоритетом евангельского отношения к детям: «Слушайте: мы не должны превозноситься над детьми, мы их хуже. И если мы учим их чему-нибудь, чтоб сделать их лучшими, то и они нас учат многому и тоже делают нас лучшими уже одним только нашим соприкосновением с ними. Они очеловечивают нашу душу одним только своим появлением между нами. А потому мы их должны уважать и подходить к ним с уважением, к их лику ангельскому (хотя бы и имели их научить чему), к их невинности, даже и при порочной какой-нибудь в них привычке, — к их безответственности и к трогательной их беззащитности» [2, т. 22, с. 68—69]. Отношение к детям — это всегда маркер авторской оценки как литературного персонажа, так и человека. Выделенные качества «детскости»: умаление, отсутствие гордыни и тщеславия, абсолютное доверие Богу и Его высшей воле, чистое сердце и мудрость «главного ума», которому открыто созерцание Божественной Истины, цельность — составляют комплекс бесспорных определителей наличия «живой жизни» в героях Достоевского.

Литература
1. Бабкин А. М., Шендецов В. В. Словарь иноязычных выражений и слов, употреблявшихся в русском языке без перевода. В 3 т. Т. 2. - СПб.: КВОТАМ, 1994.
2. Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. — Л.: Наука, 1972 - 1990.
3.       Дунаев М. М. Православие и русская литература: Ф. М. Достоевский. — М.: Издательство храма святой мученицы Татианы, 2002. — 176 с.
4.       Карякин Ю. Достоевский: «Все — дите» // Наука и религия. - 1971. - № 10. - С. 179 - 186.
5.       Касаткина Т. А. «Бедные люди» и «злые дети» (Достоевский — наследник творческого метода Пушкина) // Достоевский и мировая культура. — Альманах № 20. — М.; СПб.: Серебряный век, 2003. — С. 99—104.
6.       Касаткина Т. Роль художественной детали и особенности функционирования слова в романе Ф. М. Достоевского «Идиот» // Роман Ф. М. Достоевского «Идиот»: Современное состояние изучения. — М.: Наследие, 2001. — С. 60—99.
7.       Кунилъский А. Е. Принцип «снижения» в связи с проблемой положительного героя (роман «Идиот») // Кунильский А. Е. «Лик земной и вечная истина»: О восприятии мира и изображении героя в произведениях Ф. М. Достоевского: Изд-во СПбГУ, 2006. - С. 126-168.
8.       Литературное наследство. — М.: Наука, 1971. — Т. 83.
9. Меерсон О. Христос или «Князь-Христос»? Свидетельство генерала Иволгина // Роман Ф. М. Достоевского «Идиот»: Современное состояние изучения. — М.: Наследие, 2001. — С. 42-59.
10.      Миллер О. Ф. Дети в сочинениях Ф. М. Достоевского // Миллер О. Русские писатели после Гоголя. — СПб.: Изд-во И. П. Карабасникова, 1886. — Ч. 1. — С. 300.
11.      Мюллер Л. Образ Христа в романе Достоевского «Идиот» // Еванегльский текст в русской литературе XVIII — XX веков: Цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр: Сб. науч. трудов. — Вып. 2. — Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та, 1998. - С. 374-384.
12.      Пушкарева В. С. Дети и детство в творчестве Ф. М. Достоевского и русской литературы второй половины XIX века. — Белгород: Изд-во Белгородского гос. ун-та, 1998. — 106 с.
13. Скафтымов А. П. Нравственные искания русских писателей. — М.: Худож. лит., 1972. — 545 с.
14. Степанян К. Юродство и безумие, смерть и воскресение, бытие и небытие в романе «Идиот» // Роман Ф. М. Достоевского «Идиот»: Современное состояние изучения. — М.: Наследие, 2001. — С. 137—162.
15. Тихомиров Б. Н. Дети в Новом Завете глазами Достоевского // Достоевский и мировая культура. — Альманах № 19. - СПб.: Серебряный век, 2003. - С. 135-156.
16. Фокин П. Е. Грибоедовские фантазии Аркадия Долгорукого (Поэтика детства у Достоевского и ее реализация в романе «Подросток») // Роман Ф. М. Достоевского «Подросток»: возможности прочтения: Сб. ст. — Коломна: КГПИ, 2003. - С. 198-209.





загрузка...
загрузка...