загрузка...

АНАЛИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XVIII ВЕКА

Гавриил Романович Державин (1743-1816)

«Памятник»

 

История создания.

Стихотворение Державина, написанное в 1795 году, относится к зре­лому периоду творчества поэта (со второй половины 1790-х — до нача­ла 1800-х годов). Это было время подведения итогов жизни и творчест­ва, когда поэт настойчиво стремится осмыслить пройденный им путь, определить свое место в истории общества и литературе. Созданные им в то время стихотворения становятся своеобразными поэтическими манифестами. К ним, помимо' «Памятника» относятся стихотворения «Мой истукан» (1794), «Лебедь» (1804), «Признание» (1807), «Евгению. Жизнь Званская» (1807).

Показательно, что пора подведения итогов поэтической жизни Дер­жавина ознаменовалась вольным переводом оды римского поэта Гора­ция «К Мельпомене» («Exegi monumentum...»). До него к этому произведе­нию уже обращался другой русский поэт — Ломоносов, сделав первый перевод стихотворения на русский язык. Перевод Ломоносова был дос­таточно точным, отражающим основные идеи и образы оригинала. В дальнейшей истории русской литературы стихотворение Горация чаще всего не переводилось на русский язык, а служило основой для созда­ния собственного стихотворения-«памятника». Именно такой вольный перевод-переложение впервые был сделан Державиным, который бле­стяще продолжил дело Ломоносова.

 

Жанровые особенности.

По своим формальным признакам стихотворение Державина, как и Ломоносова, является одой. Но это особая жанровая разновидность оды, которая берет свои истоки от стихотворения Горация и получает название «памятник».

Квинт Флакк Гораций — величайший поэт древности, имя которого прошло через века и стало известно во многих странах. Он родился в 38-65 году и умер в 8 году до н.э. В эти годы Древний Рим переживал важ­нейший перелом в своем историческом развитии — падение республи­ки и установление империи. Многие стихотворения Горация прослав­ляют государственных деятелей и выражают гордость поэта за те достижения, которые сделали Римскую империю крупнейшим и самым развитым во всех отношениях государством древнего мира той эпохи. Такие стихи были созданы им в жанре оды и составили целых три кни­ги, ставшие широко известными читателям. Размышляя о пришедшей к нему поэтической славе и о дальнейшей судьбе своего творчества, Го­раций многие произведения, вошедшие в его собрание од, посвящает теме поэзии и поэтического бессмертия. До нас дошли не все оды Го­рация, но самой известной среди них стала ода «К Мельпомене». В древ­негреческой мифологии Мельпомена — одна из девяти муз, покрови­тельница трагедии. Эта ода вошла в последнюю из трех книг сборника од под номером 30 и оказалась таким образом завершающей не только третью книгу од, но и весь сборник, поскольку явилась своего рода по­этическим итогом творчества поэта.

В дальнейшем эта ода стала широко известна не только в древне­римской литературе, но получила распространение во многих евро­пейских странах, где она была переведена на национальные языки. Так начала складываться традиция жанра поэтического «памятника». Не обошла ее и русская литература. Ведь трудно представить себе поэта, который не мечтал бы о поэтическом бессмертии, не пытался оценить свое творчество и определить, что в нем явилось самым важным, самым значительным его вкладом в развитие литературы и культуры и собст­венного народа, и народов мира.

Первый перевод оды Горация на русский язык, сделанный Ломоно­совым, достаточно точно передает ее содержание и особенности стиля. Безусловно, Державин знал его и, создавая свое стихотворение, опи­рался на опыт великого предшественника. Но державинский «Памят­ник» — это оригинальное произведение, в котором писатель выдвигает собственные критерии оценки поэтического творчества.

 

Основные темы и идеи.

Главная тема стихотворения — прославление истинной поэзии и ут­верждение высокого назначения поэта. Оно является подлинным гим­ном поэзии. Основная тема стихотворения задается уже в первой стро­фе: творчество становится своеобразным памятником его создателю, причем этот «чудесный» памятник оказывается прочнее и долговечнее любых «рукотворных монументов» — такова сила поэтического искус­ства. Следует отметить, что эта мысль является продолжением горацианского образа. Сопоставим эти строки (текст Горация дастся в перево­де С. Шервинского):

 

Создал памятник я, бронзы литой прочней,

Царственных пирамид выше поднявшийся.

Ни снедающий дождь, ни Аквилон лихой

Не разрушат его, не сокрушит и ряд

Нескончаемых лет — время бегущее.

(Гораций. «К Мельпомене»)

 

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,

Металлов тверже он и выше пирамид;

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полет его не сокрушит.

(Державин. «Памятник»)

 

Оба автора отмечают, что поэтический памятник необыкновен­но прочен («бронзы литой прочней» и «металлов тверже»), а силы по­эзии оказываются даже могущественнее законов природы («Ни сне­дающий дождь, ни Аквилон лихой не разрушат его», Аквилон — у древних римлян так назывался сильный северный или северо-восточный ветер, а также божество, олицетворяющее этот ветер; «Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный»). Этот «памятник» выше пирамид — традиционного образа могущества созидательной силы. Но что еще важнее — он оказывается неподвластен времени.

Эта тема бессмертия поэта получает свое развитие в следующей строфе, причем опять державинский образ сходен с горацианским: «Нет, не весь я умру, лучшая часть меня избежит похорон» (Гораций); «Так! — весь я не умру, но часть меня большая, от тлена убежав, по смер­ти станет жить...» (Державин).

Но далее возникает существенное отличие. Гораций подчеркивает, что залог его поэтического бессмертия в мощи и неколебимости Рима. Державин прочность своей славы видит в уважении к своему отечеству, мастерски обыгрывая общность корня в словах «слава» и «славяне»: «И слава возрастет моя, не увядая, доколь славянов род вселенна будет чтить». Интересно в этой связи также отметить, что пишущий о себе самом, поэте и придворном екатерининской России, Державин орга­нично переносит горацианский образ широты распространения поэтической славы («Назван буду везде — там, где неистовый Авфид роп­щет», Авфид — река в южной части Италии, где родился Гораций) на российские реалии:

 

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,

Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льег Урал...

 

Гораций ставит себе в заслугу то, что он был реформатором нацио­нальной системы стихосложения: впервые начал использовать в латин­ской поэзии достижения древнегреческой («Первым я приобщил пес­ню Эолии к италийским стихам», Эапии — Греции). Для Державина оказывается важнее другое: он не только отмечает свое новаторство, особенно в области поэтического языка и жанров, но и ставит пробле­му взаимоотношений поэта и власти:

 

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить.

 

Свои заслуги Державин видит в том, что сделал русский слог «забав­ным», то есть простым, веселым, острым. Поэт «дерзнул... возгласить» не о подвигах, не о величии - о добродетелях императрицы, то есть гово­рить о ней, как о простом человеке — поэтому и звучит слово «дерзнул».

Последняя строфа стихотворения, как и у Горация, — традицион­ное обращение к Музе:

 

О Муза! возгордись заслугой справедливой,

И презрит кто тебя, сама тех презирай;

Непринужденною рукой неторопливой

Чело твое зарей бессмертия венчай.

 

Эти строки свидетельствуют о том, что Державин не надеется на еди­нодушное одобрение современников, но сохраняет черты достоинства и величия на пороге бессмертия.

В целом можно заключить, что перед нами вполне оригинальная трактовка, опирающаяся на возникшую за полвека до нее ломоносов­скую оду, но и развивающая в то же время общеевропейскую культур­ную традицию. Интересно при этом отметить тот факт, что, хотя вари­ант Державина не претендовал на дословность перевода, а, напротив, выставлял напоказ свою автобиографическую установку, по смысловой направленности он ближе к горацианскому источнику. В сопоставлении с ломоносовским стихотворение Державина поражает оригиналь­ностью поэтических образов, отталкивающихся от первоисточника — оды Горация. Это скорее вольное переложение, в котором наличеству­ют определенные реминисценции, используются общие поэтические мотивы и образы, но с наполнением их конкретными реалиями собст­венной жизни.

 

Художественное своеобразие.

Стихотворение Державина, созданное в жанре оды, вернее особой ее разновидности, соответствует этому высокому жанру по стилю. Оно написано ямбом с пиррихием, который придает его звучанию особую торжественность. Интонация и лексика здесь очень торжественны, ритм медленный, величественный. Его помогают создать многочис­ленные ряды однородных членов, синтаксический параллелизм, а так­же наличие риторических восклицаний и обращений. Созданию высо­кого стиля способствует и подбор лексических средств. Автор широко употребляет возвышенные эпитеты (чудесный, вечный, быстротечный, в народах неисчетных, возгордись заслугой справедливой). В стихо­творении присутствует много славянизмов и архаизмов, что также подчеркивает его торжественность (воздвиг, тлен, доколь, дерзнул, славянов род, презрит чело и др.).

 

Значение произведения.

Стихотворение Державина продолжило традицию осмысления по­этом своего творчества и подведения итогов, заложенную Ломоносо­вым. При этом Державин утвердил жанровый канон стихотворения- памятника». Затем он получил блестящее развитие в творчестве Пуш­кина, также обратившегося к горацианскому первоисточнику, но с опорой на державинское стихотворение. После Пушкина стихотворе­ния в жанре «памятника» продолжали писатель ведущие русские по­эты, например такой великолепный и самобытный лирик, как А.А. Фет. Не исчезла эта традиция и в последующие эпохи. При этом каждый из авторов по-своему определяет роль поэта и назначение поэзии, опираясь не только на литературную традицию, но и на свои творческие открытия. И всякий раз, когда какой-либо поэт, в том чис­ле и наш современник, осмысливает свой вклад в поэзию и свои взаимоотношения с обществом, он вновь и вновь обращается к этой замечательной традиции, ведя живой диалог со своими великими предшественниками.

 

Точка зрения

Всем нам хорошо известно, что юный Пушкин подхватил поэтиче­скую эстафету Державина, развивая в своем творчестве ту линию «по­эзии действительности», которая появилась еще в стихах его великого предшественника. «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, бла­гословил» — так сказал об этом сам Пушкин. Но в истории литературы часто бывает так, что новое прокладывает себе путь в творческом по­единке со старым, не только вбирая в себя его достижения, но и оттал­киваясь от того, что представляется уже отжившим свой век. Так, наряду с приведенными выше словами Пушкин в частном письме своему ли­цейскому другу поэту Дельвигу оставил и несколько иное свидетельство о своем отношении к державинской поэзии. Приводим отрывок из это­го письма, написанного в 1825 году:

«По твоем отъезде перечел я Державина всего, и вот мое окончатель­ное мнение. Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка (вот почему он ниже Ломоносова). Он не имел понятия ни о сло­ге, ни о гармонии - ни даже о правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое ухо. Он не только не выдерживает оды, но не может выдержать и строфы (исключая чего знаешь). Что же в нем? Мысли, картины и движения истинно поэтические; читая его, кажется, читаешь дурной вольный перевод с какого-то чудесного под­линника. Ей-богу, его гений думал по-татарски, а русской грамоты не знал за недосугом. Державин, со временем переведенный, изумит Евро­пу, а мы из гордости народной не скажем всего, что мы знаем о нем (не говоря уж о его министерстве)... Гений его можно сравнить с гением Суворова...»1

 

1 Текст цит. по кн.: Ходасевич В.Ф. Державин. - М., 1988. С. 342-343.

 

 





загрузка...
загрузка...