загрузка...

Как написать сочинение по русской литературе

Мережковский Д. С.

М. Ю. ЛЕРМОНТОВ - ПОЭТ СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

 

Пушкин — дневное, Лермонтов — ночное светило русской поэзии. Вся она между ними колеблется, как между двумя полюсами — созерцанием и действием. <...>

«Смирись, гордый человек!» — воскликнул Достоевский в своей пушкинской речи. Но с полной ясностью не сумел определить, чем истинное Христово смирение сынов Божиих отличается от мнимо-христианского рабьего смирения. Кажется, чего другого, а смирения всяческого — и доброго и злого — в России довольно.

Смирению учила нас русская природа — холод и голод — русская история: византийские монахи и татарские ханы, московские цари и петербургские императоры. Смирял нас Петр, смирял Бирон, смирял Аракчеев, смирял Николай I; ныне смиряют карательные экспедиции и ежедневные смертные казни. <..>

Забунтовал Гоголь — написал первую часть «Мертвых душ» и смирился — сжег вторую, благословил крепостное право. Забунтовал Достоевский, пошел на каторгу — и вернулся проповедником смирения. Забунтовал Л.Толстой, начал с анархической синицы, собиравшейся море зажечь, и смирился — кончил непротивлением злу, проклятием русской революции.

Где же, где, наконец, в России тот «гордый человек», которому надо смириться? Хочется иногда ответить на этот вечный призыв к смирению: докуда же еще смиряться?

И вот один-единственный человек в русской литературе, до конца не смирившийся, — Лермонтов.

Потому ли, что не успел смириться? Едва ли. <...> Лермонтов первый в русской литературе поднял религиозный вопрос о зле.

Пушкин почти не касался этого вопроса. Трагедия разрешалась для него примирением эстетическим. Когда же случилось ему однажды откликнуться и на вопрос о зле, как на все откликался он, подобно «эху»:

 

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты нам дана? —

 

то вместо религиозного ответа удовольствовался он плоскими стишками известного сочинителя православного катехизиса, митрополита Филарета, которому написал свое знаменитое послание:

 

И внемлет арфе серафима

В священном ужасе поэт.

 

А.И.Тургенев описывает, минута за минутой, предсмертное страдание Пушкина: «... ночью он кричал ужасно, почти упал на пол в конвульсии страдания. Теперь (в полдень) я опять входил к нему; он страдает, повторяя: «Боже мой, Боже мой! что это?..» И сжимает кулаки в конвульсии». <...>

«Боже мой! Боже мой! что это?..» — с этим вопросом, который явился у Пушкина только в минуту смерти. Лермонтов прожил всю жизнь.

«Почему, зачем, откуда зло?» Если есть Бог, то как может быть зло? Если есть зло, то как может быть Бог? <...>

Никто никогда не говорил о Боге с такой личной обидою, как Лермонтов:

 

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей?

 

Никто никогда не обращался к Богу с таким спокойным вызовом:

 

И пусть меня накажет Тот,

Кто изобрел мои мученья.

 

Никто никогда не благодарил Бога с такой горькою усмешкою:

 

Устрой лишь так, чтобы Тебя отныне

Недолго я благодарил... <...>

 

Мцыри — значит монастырский послушник. Та же стена монастырская, стена христианства отделяет его от природы, как Лермонтова от Вареньки, Демона от Тамары.

 

И вспомнил я ваш темный храм

И вдоль по треснувшим стенам

Изображения святых...

... как взоры их

Следили медленно за мной

С угрозой мрачной и немой...

 

Христианская святость — неземная угроза, неземная ненависть; а у Мцыри неземная любовь к земле. Вот почему не принимает и он, как Демон, как сам Лермонтов, христианского рая:

 

... за несколько минут

Между крутых и диких скал,

Где я в ребячестве играл,

Я б рай и вечность променял.

 

И здесь, в любви к природе, как там, в любви к женщине, то же кощунство, за которым, может быть, начало какой-то новой святыни.

 

И с этой мыслью я засну

И никого не прокляну.

 

Неземная любовь к земле — особенность Лермонтова, едва ли не единственная во всемирной поэзии.

Никто так не чувствует, как Лермонтов, человеческого отпадения от божеского единства природы:

 

Тем я несчастлив, добрые люди,

Что звезды и небо — звезды и небо,

А я — человек...

 

Никто так не завидует холоду вольных стихий.

 

Вечно холодные, вечно свободные,

Нет у вас родины, нет вам изгнания.

 

Он больше чем любит, он влюблен в природу, как десятилетний мальчик в девятилетнюю девочку «с глазами, полными лазурного огня». «Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде голубого неба».

Для того, чтобы почувствовать чужое тело как продолжение своего, надо быть влюбленным. Лермонтов чувствует природу, как тело возлюбленной.

 

Ему больно за камни:

И железная лопата

В каменную грудь,

Добывая медь и злато,

Врежет страшный путь.

Больно за растения:

Изрублены были тела их потом,

И медленно жгли их до утра огнем.

Больно за воду — Морскую царевну:

Очи одела смертельная мгла...

Бледные руки хватают песок,

Шепчут уста непонятный упрек, —

 

упрек всех невинных стихий человеку, своему убийце и осквернителю.

Последняя тайна природы — тайна влюбленности. Влюбленный утес-великан плачет о тучке золотой. Одинокая сосна грустит о прекрасной пальме. И разделенные потоком скалы хотят обнять друг друга.

 

Но дни бегут, бегут года,

Им не сойтися никогда.

И волны речные — русалки поют:

Расчесывать кольца шелковых кудрей

Мы любим во мраке ночей,

И в чело, и в уста мы красавца не раз

Целовали в полуденный час.

И желание смерти — желание любви:

Чтоб весь день, всю ночь, мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел...

 

1909





загрузка...
загрузка...