Готовые домашние задания по литературе 10 класс

М.Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

1. Родился Михаил Евграфович Салтыков 15 (27) января 1826 г. в селе Спас-Угол Калязинского уезда Тверской губернии в семье богатого помещика. Детство провел в усадьбе отца Евграфа Васильевича, принадлежавшего к старинному, но разорившемуся дворянскому роду. Мать мальчика была дочерью богатого московского купца. Обстановка в родительском доме будущего писателя была суровой, мрачной, и он не любил вспоминать свое детство, даже будучи уже взрослым человеком: «Крепостное право, тяжелое и грубое в своих формах, сближало меня с подневольною массой... только пережив все его фазисы, я мог прийти к полному, сознательному и страстному отрицанию его». Мальчик получил хорошее домашнее образование. Русский язык выучил вслед за французским и немецким. С 1836 по 1844 гг. Салтыков продолжал свое образование в Дворянском институте в Москве, а затем в 1838 г. он поступает в Царскосельский лицей, в котором когда-то сформировался вольнолюбивый дух А.С. Пушкина и в котором свободомыслие уже перестало поощряться. Критические статьи В.Г. Белинского восполняли эти досадные пробелы лицейского воспитания. В эти же годы Салтыков пробует писать стихотворения, которые появляются на страницах журналов «Библиотека для чтения» и «Современник».

В 1844 г. после окончания лицея Салтыков становится чиновником в канцелярии военного министерства. В этот же период активизируется интерес будущего писателя к художественному творчеству. В конце 40-х годов он становится участником кружка М.В. Петрашевского.

В 1847—1848 гг. в журнале «Отечественные записки» публикуются повести «Противоречия» и «Запутанное дело», в которых автор ставит серьезную проблему несовместимости в современном обществе мечты и реальности. За свои первые произведения в 1848 г. Салтыков был арестован и сослан в Вятку. В 1849 г. Салтыков был даже привлечен к дознанию по делу петрашевцев, но для .него все закончилось благополучно.           

В 1856 г. после смерти Николая I вятская ссылка Салтыкова заканчивается, он возвращается в Петербург. Литературным итогом семилетнего изгнания становится произведение Салтыкова под названием «Губернские очерки» (1856—1857).

2. Через сатирический показ пороков русской общественной и государственной жизни Салтыков-Щедрин пытается не только проанализировать этапы исторического развития России и понять причины, которые заставляли русский народ долгое время пребывать в угнетенном положении, но, в первую очередь, обратить внимание читателей на современное положение вещей. «Не «историческую», а совершенно обыкновенную сатиру имел я в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною. Черты эти суть: благодушие, доведенное до рыхлости, ширина размаха, выражающаяся, с одной стороны, в непрерывном мордобитии, с другой — в стрельбе из пушек по воробьям, легкомыслие, доведенное до способности не краснея лгать самым бессовестным образом. В практическом применении эти свойства производят результаты, по моему мнению, весьма дурные, а именно: необеспеченность жизни, произвол, непредусмотрительность, недостаток веры в будущее и т. п.», — указывал сам Салтыков- Щедрин в своем «Письме в редакцию», ответе на критическую оценку журнала «Вестник Европы ».

Наивность, непритязательность, отсутствие самоуважения и внутренней свободы заставляют глуповцев искренне радоваться новому градоначальнику. Несмотря на то, что он за недоимки отбирает коров, глуповцы считают, что при Фердыщенко они «свет узрили», т. к. обращался он ко всем с ласковым словом «братик-сударик». Именно «ласковость» нового правителя позволила горожанам прийти к выводу, что «жить «без утеснения» не в пример лучше, чем жить «с утеснением». Сатирическое обличение самих основ русской жизни должно было решить проблему пробуждения народного самосознания.      

3. Произведение написано в форме летописного изложения событий, с точным указанием охватываемого периода — 1731—1826 гг. В образах градоначальников угадываются черты реальных исторических деятелей: Негодяев — Павел I, Беневоленский — Сперанский, Грустилов — Александр I, Угрюм-Бурчеев — Аракчеев, Перехват-Залихватский — Николай I. Но автор часто смешивает характеристики и временные соответствия, придавая тем самым излагаемым событиям некую обобщенность. Так, например, в главе «Известие о Двоекурове» содержится ряд намеков на деятельность Александра I, но и в лице градоначальника Грустилова мы находим черты данного императора. Посредством гротесковых образов писатель обнажал всю неприглядную сущность отрицательных явлений общественной жизни. Вспомним образ градоначальника Брудастого-Органчика, имевшего в голове музыкальный инструмент, который мог исполнять только две пьесы: «Не потерплю!» и «Раззорю!» Не стоит недооценивать и то эмоциональное воздействие, которое оказывали такие гротескные образы на читателей. Высоко оценил эту творческую манеру Салтыкова-Щедрина другой русский писатель И.С. Тургенев: «Своей сатирической манерой Салтыков несколько напоминает Ювенала. Его смех горек и резок, его насмешка нередко оскорбляет <...> его негодование часто принимает форму карикатуры». Но этот род щедринской карикатуры никогда не искажает правду. Так, в указании Двоекурова об обязательном употреблении горчицы и лаврового листа Щедрин пародирует реальный исторический факт — походы на крестьянство из-за картофеля при Николае I. Использование фантастических образов позволяло сатирику говорить о тех фактах действительности, о которых он не мог говорить открыто, и было также направлено против общественного зла. Здесь показательно указание самого сатирика в главе «Войны за просвещение», что за всей фантастикой стоят факты: «Бывают чудеса, в которых, по внимательном рассмотрении, можно подметить довольно яркое реальное основание».

4. Оксюморонное начало, к которому часто прибегает автор «Истории одного города», служит расширенному обобщению и углублению сатирического обличения пороков города Глупова. Само его местоположение указывается достаточно непоследовательно: то «родной наш город Глупов... имеет три реки и, в согласность древнему Риму, на семи горах построен...», то «головотяпы немедленно выбрали болотину и, заложив в ней город, назвали его Глуповым...». Причудливость такого описания, смешение временных и пространственных характеристик служат выполнению авторской задачи: придать излагаемым событиям обобщенное звучание. Ту же цель преследует и представление социальных характеристик глуповцев, то определяемых как горожан, то занимающихся исключительно крестьянской деятельностью: посевом, разведением скота и т. д.

Историческая судьба глуповцев объясняется особенностями их менталитета. Парадоксальность характера жителей Глупова заявляет о себе еще в летописном изложении, когда свободные головотяпы, так тогда называли глуповцев, не сумев самостоятельно организовать свою жизнь, отправились искать себе князя, который бы ими согласился владеть. Собственное стремление попасть в кабалу лежит в основе характера этих персонажей.

Бессмысленное бунтарство глуповцев, не имеющее никаких определенных целей, заканчивается так же неожиданно, как и начинается: «...глуповцы собрались вокруг колокольни и сбросили с раската двух граждан: Степку да Ивашку. Потом пошли к модному заведению француженки, девицы де Сан-Кюлот ... и, перебив там стекла, последовали к реке. Тут утопили еще двух граждан: Порфишку да другого Ивашку и, ничего не доспев, разошлись по домам». В то время, когда же бунт был бы необходим («разрушение города и устранение реки» в период правления Угрюм-Бурчеева горожане осознают как катастрофу, наблюдая «грядущего вдали идиота»), глуповцы всего лишь обреченно расходятся по домам, пребывая в «тоскливом ожидании».

5. Сочетание в «Истории одного города» гротеска и фантастических элементов позволяет автору представить на суд читателя те или иные проблемы, одной из которых является интеллектуальный потенциал градоначальников. Так, гротесковый образ органчика, играющего в голове Брудастого, который может исполнять только нетрудные пьесы «Раззорю!» и «Не потерплю!», в сатирическом ключе объясняет поступки безголовых руководителей. Та же тема развивается и в гротесковом образе фаршированной головы Прыща, хозяин которой видит свое предназначение в следующем: «Я человек простой... и не для того сюда приехал, чтоб издавать законы-с. Моя обязанность ^аблюсти, чтобы законы были в целости и не валялись по столам-с. Конечно, и у меня есть план кампании, но этот план таков: отдохнуть-с!». В свете дальнейшего развития истории нашей страны образы эти оказались пророческими. А чего стоят четыре войны «за просвещение», «обратившиеся потом в войны против просвещения», единственным результатом которых стало желание глуповцев отдохнуть от просвещения вообще. Через гротесковые приемы автор развенчивает политическую власть, общественный уклад.

6. Скудоумие и жестокость градоначальников оборачивается бедами для простых жителей. Пророчеством обернулась история с градоначальником Угрюм-Бурчеевым, который по прибытии в город Глупов начал осуществлять свой «систематический бред». Мысли о новом устройстве города напоминают романы-антиутопии, в которых тоталитарный режим полностью регламентирует жизненные основы человека: «В каждом доме живут по двое престарелых, по двое взрослых, по двое подростков и по двое малолетков, причем лица различных полов не стыдятся друг друга. Одинаковость лет сопрягается с одинаковостью роста. В некоторых ротах живут исключительно великорослые, в других — исключительно малорослые и застрельщики. Дети, которые при рождении оказываются не обещающими быть твердыми в бедствиях, умерщвляются; люди крайне престарелые и негодные для работ тоже могут быть умерщвлены, но только в таком случае, если, по соображениям околоточных надзирателей, в общей экономии наличных сил города чувствуется излишек». История XX века показывает всю несостоятельность попыток претворить в жизнь представления об «идеальном социуме», где «всякий дом есть не что иное, как поселенная единица, имеющая своего командира и своего шпиона». (Здесь достаточно вспомнить фашистский режим в Германии и Италии, эпизоды истории нашей страны.) Но на этом «передовые» идеи градоначальника не заканчиваются.

«Два одинаково великих подвига» определяет себе Угрюм-Бурчеев: «разрушить город и устранить реку». Отсутствие знаний и какой бы то ни было осмысленности не останавливают героя. «Он не был ни технолог, ни инженер; но он был твердой души прохвост, а это тоже своего рода сила, обладая которою, можно покорить мир», — подводит итог Салтыков-Щедрин, и в этих его словах особенно четко прослеживается пророческий смысл. Попытка Угрюм-Бурчеева унять стихию до боли напоминает идею поворота сибирских рек, столь популярную в 80-х года XX в.

7. Мысли Салтыкова-Щедрина о разрушительной силе революционного движения (ливень-смерч в конце произведения), пагубном стремлении к обогащению и господству любой ценой (мечты Угрюм-Бурчеева о преобразованиях в городе Глупо- ве), оказались пророческими.

8. В «Истории одного города» Салтыков-Щедрин предлагает читателям своего рода хроникальную историю глуповского либерализма. Последовательно, начиная от Семена Козыря, действовавшего во времена шести градоначальниц, и его сына Ионки, пострадавшего при Василиске Бородавкине, и заканчивая сыном дворянина Ивашкой Фара- фонтьевым, тридцатью тремя философами, еще одним дворянским сыном Алешкой Беспятовым и учителем Лицкиным, автор излагает «мартиролог» глуповского Либерализма.

Семен Козырь прославился своей удивительной способностью в «смутные времена» правления шести градоначальниц перебегать от одной противоборствующей стороны к другой, при этом соблюдая собственные интересы и материальную выгоду, и бесславным разорением и проповедью отказа от собственности в угоду спасения души.

Сын Семена, Иона, написавший книгу «Письма к другу о водворении на земле добродетели», безвредный мечтатель, не имеющий никакого представления о реальных путях этого самого «водворения», был подвергнут казни на площади. Дворянский сын Ивашка Фарафонтьев был посажен на цепь, где впоследствии и умер, за слова: «всем-де людям в еде равная потреба настоит, и кто-де ест много, пускай делит с тем, кто ест мало». Следующей жертвой стремления к справедливости стали тридцать три философа, развеянные по лицу земли за утверждение, что «трудящийся да яст; нетрудящийся же да вкусит от плодов безделия своего». Дворянский сын Алешка Беспятов критиковал написанные законы и «от расспросных речей да с испугу и с боли умре». Романтические натуры этих мечтателей напоминают декабристов своим идеализмом и гордым одиночеством в стремлении достигнуть цель. Салтыков-Щедрин иронично относился к попытке декабристов выступить против самодержавия, не опираясь на организованную поддержку народа, и потому оттенок грустной иронии звучит при описании глуповских «борцов».

После недолгого затишья список жертв продолжило имя учителя каллиграфии Линкина, доктрина которого к идеям свободомыслия имела совсем уж отдаленное отношение. Под образом учителя автор представил академика А.Ф. Лабзина, за свои мистические сочинения подвергшегося преследованиям со стороны церковных представителей и в итоге сосланного.

И «знаменитейшие философы» Фунич и Мерзицкий имеют вполне конкретную аналогию в жизни: Салтыков-Щедрин вывел под этими именами Рунича и Магницкого. Эти деятели александровской эпохи были известны своими реакционными взглядами, выступали против образования народа. В образе таких либералов писатель разоблачал лицемерие, трусость, беспринципность.

9. Финал «Истории одного города» является неоднозначным. В образе надвигающегося на Глупов «неслыханного зрелища», которое останавливало бег времени и приводило людей в неисповедимый ужас, усматривается определенное предостережение писателя. Неминуемо возникающее стремление к свободе приводит народные классы к пробуждению гражданского самосознания, однако смерч, унесший Угрюм-Бурчеева, обладает такой разрушительной силой, что все живое рискует быть уничтоженным. Но вместе с тем финальные слова автора предоставляют читателю определенную свободу в трактовке. «История прекратила течение свое», — пишет Салтыков-Щедрин, и слова эти могут подводить итог истории деспотического режима.

10. Сатирически изображает писатель эпизод попытки Угрюм-Бурчеева обуздать реку. Продолжительное время размышлял градоначальнике над своей идеей и видел в ее осуществлении свое предназначение. Для реализации замысла «идиоте.» «от зари до зари люди неутомимо преследовали задачу разрушения собственных жилищ, а на ночь укрывались в устроенных на выгоне бараках, куда было свезено и обывательское имущество». Наконец всеобщее разорение и бессмысленный каторжный труд принесли свои результаты: «Река всею массою вод хлынула на это новое препятствие и вдруг закрутилась на одном месте. Раздался треск, свист и какое-то громадное клокотание, словно миллионы неведомых гадин разом пустили свой шип из водных хлябей. Затем все смолкло; река на минуту остановилась и тихо-тихо начала разливаться по луговой стороне». Но бездумное своеволие тирана не может противостоять свободной стихии, и на следующее утро река вновь вернулась в свои границы, снеся на своем пути «остатки монументальной плотины».

Образ реки заключает в себе символическое отражение развития истории, которое ни один бюрократический режим, оторванный в своих мечтах от реальной действительности, не в силах остановить.         

11. Появление нового этапа развития романного жанра, по мысли Салтыкова-Щедрина, было обусловлено изменениями в самом социуме. «Общественный» роман стал неотъемлемой частью творчества практически всех передовых писателей-романистов, отразив тем самым реальные процессы эволюции жанра.

12. Речь Иудушки Головлева претерпевает определенные изменения, которые напрямую связаны с достижением им определенных целей: увеличение благосостояния, укрепление власти и т. п. Духовный смысл слова теряется в устах героя. Из показной ласковости («с младенческих лет любил он приласкаться к милому другу маменьке, украдкой поцеловать ее в плечико, а иногда и понаушничать») речь героя постепенно приобретает характер диктата («Чтоб я стал употреблять в дело угрозы совершеннолетнему сыну — никогда!! У меня такое правило, что я никому не препятствую! Захотел жениться — женись! Ну, а насчет последствий — не прогневайся! Сам должен был предусматривать — на то и ум тебе от Бога дан. А я, брат, в чужие дела не вмешиваюсь. И не только сам не вмешиваюсь, да не прошу, чтоб и другие в мои дела вмешивались. Да, не прошу, не прошу, не прошу, и даже... запрещаю! Слышишь ли, дурной, непочтительный сын, — запрещаю!»), который, в свою очередь, после обогащения Иудушки уступает место стремлению любой ценой спасти накопленное. «Охранительные» речи Иудушки насквозь лживы и преследуют лишь-одну цель — не выпустить из рук богатство. Не останавливается Головлев даже перед угрозой потерять собственного сына: вместо материальной помощи он отправляет Петру назидательное письмо: «Не ропщи на наказание, ибо начальство даже не наказывает тебя, но преподает лишь средства к исправлению. <...> А я, с своей стороны, буду неустанно молить подателя всех благ о ниспослании тебе твердости и смирения, и даже в сей самый день, как пишу сии строки, был в церкви и воссылал о сем горячие мольбы». По мере того, как вырождается душа героя, утрачивается и смысл им произносимого. Постепенно речи персонажа превращаются в абсолютное празднословие: «... хлеб бывает разный: видимый, который мы едим и через это тело свое поддерживаем, и невидимый, духовный, который мы вкушаем и тем стяжаем себе душу...». На самом же деле размышления о душе ничуть не тревожат героя. И лишь в финале истинный смысл слов начинает проникать в сознание героя и заставляет осознавать необходимость прощения.

13. В 80-х годах Салтыков-Щедрин обращается к жанру сказки, так как именно он позволяет писателю придать сатире наиболее обобщенный характер, привлечь внимание читателей к бытовым проявлениям общественного зла. Другой причиной являлась традиционная сказочная типизация, отвечающая авторским задачам сатирика. Имела для писателя значение и морализаторская основа сказочного жанра.

14. Основы типизации сказочных персонажей животного мира Салтыков-Щедрин заимствует из русских народных сказок. Поэтические аллегории представляют на страницах «Сказок» писателя глуповатую неуклюжесть в образе медведя («Медведь на воеводстве»), хищную прожорливость в образе щуки («Карась-идеалист»), трусливость в образе зайца («Самоотверженный заяц») и т. д. Однако углубленная сатирическая направленность и политическая заостренность образов, направленная на осмеяние социального зла, отличает авторские сказки Салтыкова-Щедрина от фольклорных произведений. В щедринских сказках птицы могут обсуждать капиталиста-железнодорожника Губошлепо- ва; рыбы размышляют о конституции и дискутируют о социализме; зайцы знакомятся с таблицами по статистике, «при министерстве внутренних дел издаваемыми», и даже отправляют корреспонденцию в газеты.

15. Христианские мотивы, лежащие в основах народной морали, нисколько не противоречат убеждениям Салтыкова-Щедрина, т. к. провозглашают одни и те же вечные идеалы: справедливость, братскую любовь, веру в добро и т. д. В представлениях Салтыкова-Щедрина высшая справедливость возможна не только на небе, но и в земной жизни (сказка «Христова ночь»).

16. Сатира Салтыкова-Щедрина, направленная на нравственное воспитание общества, помогает искоренять человеческие пороки в сознании людей и в наши дни. К сожалению, такие качества, как эгоизм, алчность, двоедушие, трусость и легкомыслие неискоренимы полностью. Социальные и нравственные пороки, борьбу с которыми вел сатирик, имеют место и обществе XXI в. Сатирические образы недалеких правителей, часто решающих серьезные проблемы безапелляционным криком «Гони!», не такие уж и редкие персонажи политических структур. Основная проблема сказки «Коняга» по-прежнему актуальна: в нашем обществе до сих пор сосуществуют голодные труженики и сытые бездельники.