Вопросы русской литературы выпуск 11/2005

Русская литература и литературная теория

Е. А. Попова

Публицистический элемент в романе Е. Н. Чирикова «Зверь из бездны»

Роман Е. Н. Чирикова «Зверь из бездны» представляет собой сложный конгломерат нескольких стилей, среди которых особое место занимает публицистический. Достоинством романа Чирикова является то, что этот стиль органично вошел в художественное полотно произведения, вступив во взаимодействие со структурно-семантическими единицами основного повествования. Более того, публицистический стиль, на наш взгляд, детерминировал некоторые их особенности. Анализ этого явления — цель данной статьи.

В системе публицистических приемов, широко используемых в романе, заметное место принадлежит антитезе, занявшей разноуровневые позиции. В связи с этим мы рассматриваем антитезу не только как обозначение «всякого содержательно-значимого контраста» [1], а скорее в качестве скрепляющей конструкции романа, элемента его «внутренней организации» [2].

Двуполюсный характер произведения определяют антиподы — война и милосердие. На наш взгляд, эта пара является инвариантом всегда актуального архетипа смерть/любовь. Вечное противостояние привлекало к себе художников, начиная с библейского текста, передающего следующее наблюдение: «Сильна, как смерть, любовь» (Песнь Песней). Или же был замечен другой ракурс, демонстрирующий несколько другую — качественную разницу между двумя величинами: «И любил он — могучей, несдержанной любовью властелина, того, кто повелевает над жизнью и смертью и не знает мук трагического бессилия человеческой любви» (Андреев Л. «Жизнь Василия Фивейского»). Современная литература также предлагает свое видение этой проблемы. Г. Маркес повествует о сенаторе, который безумно влюбляется, зная, что через полгода умрет, и делает жесткий вывод, вынесенный в заголовок рассказа: «А смерть всегда надежнее любви» (!). Представляется, что вопрос соотношения антиномичных единиц архетипа открыт и предполагает индивидуально-авторское решение, которое мы, в свою очередь, попытаемся выявить в ходе анализа романа «Зверь из бездны».

В работе над статьей мы руководствовались разработками в изучении структуры текста таких ученых, как М. М. Бахтин, Г. Н. Поспелов, Ю. М. Лотман, В. Ф. Волков. Исследователями творчества Е. Н. Чирикова указанный аспект темы ранее рассмотрен не был.

Сюжет «Зверя из бездны» формально содержит элементы любовно-авантюрного романа. Два брата (Владимир и Борис), их возлюбленные (жена Владимира Лада и нареченная Бориса Вероника) из-за войны теряют друг друга. Когда случай их сводит Борис неожиданно встречается с Ладой по дороге в Новороссийск, а Владимир встречает Веронику в госпитале.

Но на самом деле герои оказываются вне «поля» любви. И для автора это очень принципиально: на войне не может быть любви между мужчиной, запятнавшим свою душу неизбежным убийством, и женщиной, которая не в силах этого забыть. Любовь, зараженная войной, становится животной страстью. Писатель называет это преображение «озверением любви» (из письма дочери Людмиле, в котором он обозначает тему романа «Зверь из бездны») [3, с. 450].

Чириков выстраивает отношения Бориса и его невестки в развитии, раскрывая фазы существования псевдолюбви. Героям кажется, что чувство их — настоящее. Но проходит первое ослепление, утоление плотской страсти, и становится ясно, что любовь была видимостью. Лада, острее переживавшая страшное разочарование, постепенно сходит с ума. Борис ожесточается; вместо спасительного света любви, он погружается в бездну злости и ненависти. Не было гармонии и в отношениях Владимира и Вероники. Поначалу их встреча в госпитале оказала на Владимира, у которого, как он сам считал, за годы братоубийства появилась «печать Каина на душе» [4, с. 496], исцеляющее действие. Этим декларируется идейная значимость образа сестер милосердия, врачующих не только тело, но и душу: «Паромов смотрел на белый призрак, от которого источалось столько кроткого и нежного терпеливого сострадания, и тихая нежность начинала теплиться в его душе <...>, хотелось перекреститься на нее, как на образ Богоматери» [4, с. 506]. Но герои расстаются. Вероника подтверждает свою преданность Борису, передает для него кольцо. А Владимир оказывается перед невозможностью выбора, в чем проявляется настоящий трагизм произведения: «Если ты здесь будешь проповедовать: «Долой гражданскую войну!» — тебя расстреляют, как самого злейшего врага; если будешь делать это там — сделают то же самое. Не проповедовать, а просто бежать от убийства — тогда и здесь, и там ты дезертир, подлежащий расстрелу или повешению» [4, с. 532].

Итак, герои мечтают о любви, но она либо осталась в прошлом, как у Владимира и Лады, либо вовсе исчезла, как у Бориса. Поэтому и гибнут эти, обделенные любовью герои, стоящие перед отсутствием выбора. Остается в живых лишь Вероника, миссианство которой, в силу авторского замысла, оказалось ее же защитой. Вероника осветила силой своей христианской любви всех героев романа, но вырвала у смерти только маленькую девочку Еву, дочь Лады и Владимира. Наверное, потому, что в ребенке, как и в Веронике, есть божественное присутствие, вытесненное у остальных героев «Зверем». «Его (Зверя. — Авт.) убить можно только любовью. Вот такой любовью, которая, как неугасимая лампада перед образом, в душе сестры Вороники к несчастным обманутым людям...» [4, с. 531]. Эта истина открылась Владимиру Паромову после встречи с Вероникой.

Такая сюжетная канва, на первый взгляд, довольно неожиданна для Е. Н. Чирикова, зарекомендовавшего себя — при всем разнообразии избираемых тем — последовательным проводником либерально-демократических взглядов, при которых религия воспринималась как механизм порабощения. Тем показательнее эта идейная новация, к сути которой мы обратимся далее.

Избрание женского образа центральным в галерее персонажей является традиционным подходом в системе сюжетосложения художника. В тетралогии «Жизнь Тарханова» парадоксальным образом героини соперничают с Тархановым в степени идейно-нравственной наполненности и сюжетной значимости. Автор восхищен удивительным по воздействию на окружающих соединением слабости и силы (снова антиномия): «Такая слабая, кроткая, женственная, измученная и такая сильная! В чем ее сила? В любви и в вере...» [5, с. 315]. В данном случае имеется в виду вера в гуманизм и добро: «...так горячи ее простые слова и мысли, освещенные непоколебимой верой в их правоту и нравственную силу...» [5, с. 316]. А главная героиня повести «Роман в клетке» является носителем демократических взглядов, борцом с мещанством, рутиной, пошлостью. Смещение акцентов — от веры в добро вообще к христианской вере, — которое произошло в романе «Зверь из бездны», продиктовано новыми историческими условиями и поиском возможных путей разрешения мировой катастрофы. Чириков видит в женщине высокую степень сопротивляемости, а в этом — перспективу всемирного спасения.

При этом автор вновь обращается к Евангелию. Из строфы Первого Соборного Послания Святого апостола Иоанна Богослова «Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (4; 18), он берет фрагмент и выстраивает силлогизм: «Если “Бог есть любовь”, то любовь есть Бог...» [4, с. 505]. Завершает же его следующей концептуальной установкой, что «чудо любви воплотилось прежде всего в женщине» [4, с. 506]. Св. Иоанн в Послании обращается ко всему человечеству («Возлюбленные» будем любить друг друга» <...> (4;18)). Но Чириков только женщину видит способной быть проводником этого Послания. Инверсия, которую мы наблюдаем (Бог есть любовь и любовь есть Бог), встречается и у религиозных проповедников начала века. «Любовь есть Сам Бог! Этого чувства ниже ангелы могут постигнуть» (иеромонах Амвросий, 1908) [6]. Ближе всех к этому чувству, по Чирикову, находится именно женщина.

Сама задача романа — иллюстрировать коллизию война/милосердие, — возможно, не стала бы заметным явлением в литературном процессе первой трети XX века. Революция и Гражданская война с разной степенью таланта и объективности нашли отражение во многих художественных произведениях их очевидцев и участников. Роман «Зверь из бездны» в какой-то мере стоит особняком в этому ряду, в том числе и из-за принципиальной сверхзадачи автора: быть «не судией, а свидетелем» [4, с. 478].

Нужно отметить, что это заявление, не может рассматриваться как некая предусмотрительность (Чириков мечтал о России, но не мыслил возвращения в Страну Советов). Или как толерантное отношение к оппозиционным политическим лагерям («<...> с момента выступления на идеологическую сцену большевизма и до настоящего времени боролся и борюсь с поработителями русского народа» [7, с. 295]), но как терпимость в оценке человеческих поступков. Испытав в свое время через различные политические пристрастия*, выступая фельетонистом-обличителем в «Астраханском листке» и других газетах, он неожиданно пришел к необходимой для себя позиции некоего отстранения.

* «По моей писательской душе проехали, так сказать, все тяжелые русские телеги интеллигентской революционной идеологии: народничество, народовольство, толстовство, марксизм и изошедший из всего этого идеологического месива большевизм» [7, с. 295].

Это обозначено и в сноске, данной к антинароднической повести «Инвалиды» (1897), при позднейшем ее переиздании (1910—1916): «<...> всякий беспристрастный читатель увидит, что под «инвалидами» автор разумел не тот или другой лагерь, а вообще всех «воинов» политического движения, выбывших из строя» [8, с. 112]. И через двадцать лет он снова, упоминая повесть «Инвалиды», подтвердит свое кредо: «От загоревшейся уже тогда грызни народников и марксистов я стоял в отдалении и лишь с добродушным юмором описывал кружковскую жизнь революционной интеллигенции <...>» [7, с. 345].

Но в период раскола мироустройства занимать позицию хроникера довольно неосторожно и даже опасно. (Подтверждением этого стало дикое возмущение романом в белогвардейской эмиграции; советское литературоведение, в свою очередь, тоже восприняло роман отрицательно.) А трагическими судьбами героев романа «Зверь из бездны», которые хотели отстраниться от участия в Гражданской войне (Владимир Паромов, Спиридоныч), автор доказывал, что это и вовсе невозможно.

Тем более любопытно, что Е. И. Чириков свою позицию по отношению к революции высказал задолго до событий Гражданской войны, описанных в романе. Многократно, как накануне Октября, так и после 17-го года, различными художественными средствами писатель вещал о разрушительности революционного изменения общества и очевидной антигуманности политики большевиков.

Это не было протестом классового врага из-за революции, потерявшего свой статус и благополучие (хотя были и они). Корни разорившегося отца-дворянина никогда не питали сословных амбиций Евгений Николаевича. Со студенческих лет нелегкий заработок сначала репетитора, а затем корреспондента научили его уважать рабочего человека. Может быть, поэтому марксистские идеи в своей отвлеченности не поглотили его полностью, как многих молодых людей того времени, а привели в школу выживания, за обучение в которой он заплатил заключением и ссылками. Пытливый аналитический ум, с одной стороны, и человечность души, с другой, уже к началу первой русской революции отвратили Чирикова от манящего пламени «мирового костра». Тем не менее, события 1917 года вызвали острое желание «поменять перо художника на меч публициста», чтобы обрубить (продолжим метафо- ротворчество) не загоревшиеся еще постройки. (Совсем, как в «Бесах», причем «тот» пожар в деревне, в огне которого погибли Лебядкины и Лиза, никто не смог потушить, только изменившийся ветер и начавшийся дождь — естественные силы природы.)

С 1917 по ноябрь 1920 года, т. е. до эмиграции, Е. Н. Чириков активно пишет, в основном для газет «Приазовский Край» (Ростов-на-Дону), «Юг» (с апреля 1920 г. — «Юг России», Севастополь). В 1919 году в серии «Библиотечка рабочего», выходившей в Ростове-на-Дону, писатель опубликовал ряд своих трудов антисоветского характера, в которых призывал задуматься над современными общественно-историческими изменениями, их причинами и последствиями, продолжая таким путем «тушить пожар»*. Но ветер не изменился, и благодатный дождь не пошел. Напротив, началась реакция, и Чириков с семьей был вынужден эмигрировать.

* Эта деятельность нашла отклик в ленинском выступлении 1920 г.: «Можно просмотреть писания русских интеллигентов вроде Чирикова <...>, и любопытно посмотреть, как они, помогая Деникину, рассуждают об Учредительном собрании, о равенстве и т. д.» (Речь на торжественном заседании Московского Совета, посвященном годовщине III Интернационала) [9, с. 207—208].

Роман «Зверь из бездны» был написан в 1922 году по еще несвернувшимся впечатлениям пережитого. Ощущение пульсации, энергии вызывает соединение в романе подвига с предательством, любви с ненавистью, жестокости с милосердием. Повествование настолько сжато рамками несущегося хронотопа (реальные события охватывают период последнего года Гражданской войны), что имена некоторых героев, действующих на протяжении всего романа, открываются практически в финале. Так, «самый распространенный тип революционера» Ермишка, становится Ермолаем (правда, бесфамильным) только в последних главах. Как и Спиридоныч («красный праведник»), оказывается Иваном Спиридоновичем Спиридоновым в конце романа, когда убившие его татары, находят документы. Причем здесь, на наш взгляд, автор не стремился нарочито обезличить героев, т. к. они выполняют важную сюжетную и идейную функции, а подчинился внутренней архитектонике романа, его темпу. Тем не менее, критики, на наш взгляд, несправедливо упрекали его за «растянутость повествования, мелодраматизм, излишнюю публицистичность и увлеченность <...> философствованием» [4, с. 829].

Заметим, что автор часто правил свои старые вещи для последующих изданий. Можно проследить это на примере его пьес 1910-х гг. Например, сказку-быль «Колдунья» он сокращает с шести картин до пяти, чем демонстрирует определенную писательскую самодисциплину, творческую гибкость. На материале романа «Семья» (Берлин, 1925) можно заметить, как у него происходит процесс саморедактирования*, но фрагменты «философствования» (также обильно представленные в «Семье») Чириков не сокращает. Ему важно донести свое мировоззрение не посредством художественных средств и приемов, а в чистом виде.

* У Е. Е. Чирикова, внука писателя, хранится рабочий экземпляр этого издания с карандашной правкой. Писатель, действительно, местами сокращает текст, впрочем, не в пользу «философствования», а вычеркивая фразы описательного характера.

И все же показательно, и в результате очень значимо для эстетической ценности «Зверя из бездны» нежелание Чирикова использовать площадку романа в качестве пропагандистского выступления. Изначально была сделана заявка на антипублицистическую идейную направленность романа. «Тема животрепещущая и написана не тенденциозно, не щажу ни красных, ни белых...» (то же письмо Людмиле). По-видимому, позиция политической отстраненности, характерная для Чирикова в 1910-х гг., подкрепленная физическим отстранением в 1920-х, кардинально повлияла на его писательский пафос («меч публициста»). К тому же Евгений Николаевич, как и автор «Севастопольских рассказов», возможно, считал, что в повествовании о войне главный герой возможен один — правда (Толстой Л. Н. «Севастополь в мае 1855 г.»). И нельзя ею спекулировать. Революция, а значит и большевики все равно характеризуются, но опосредованно: именно из-за них всепожирающий зверь войны был выпущен из его бездны.

Такая позиция нисколько не помешала использованию формальных приемов, характерных для публицистического стиля. В начале статьи мы коснулись идейно-тематической наполненности приема антитезы в романе. Не менее показательны и стилистические проявления антиномии.

Повествовательное полотно романа разворачивает картина поля боя. Натурализм, неизбежный при описании батальных и постбатальных сцен, сопровождается контрастными своим покоем и чистотой пейзажными вкраплениями, к тому же с религиозной метафористикой. «Уже потемнели небеса и затеплились лампады в горних высотах...» [4, с. 479] над полем недавней битвы Красной и Белой армий. Причем в другом эпизоде, когда Лада, измученная отсутствием любовной близости, смотрит в небо, вместо лампад — там просто «ярко-синие звезды» [4, с. 579]. И совершенно не важно для повествователя, как проходил бой и с каким результатом (прием авторского «свидетельства»). Здесь ключевым моментом является начало духовного прозрения одного из основных действующих лиц — Владимира Паромова.

Впервые за три года войны у него, офицера Белой армии, спала «кровавая пелена», когда он вдруг заглянул в глаза убитому им человеку не в пылу боя, а в ночной тишине, очнувшись после потери сознания, когда сражение было закончено. Возможно, что раскаянию, неожиданно охватившему Владимира, способствовали «лампады в горних высотах» — вечные и великие, совмещающие вселенскую бесконечность и божественность. И утро после кровавого боя изображено подчеркнуто антиномичной ему картиной: «Солнечный день. Снежный степной пробор блестит и слепит глаза. Тихо и торжественно, как в светлом храме» [4, с. 486].

Можно сказать, что эстетическое мировоззрение Е. Н. Чирикова сближало божественное начало с природным, хотя сам он не был апологетом натурфилософии. По крайней мере, в многочисленном публицистическом и эссеистском наследии писателя явных высказываний на этот счет не наблюдается. Нет абсолютизации подчинения природным силам и в самом романе. Читателю представлен тип асоциального человека, который демонстрирует абсурдность пассивного слияния с природой, т. к. оно ведет к утрате человеческого начала. Горестной риторикой звучит восклицание писателя: «Полное уклонение от жизни и окончательное освобождение от культуры. Может быть, сейчас, в наши проклятые дни, этот дикий лесной человек — самый подлинный счастливец?» [4, с. 544].

Итак, мы находим, что автор, используя именно антитезу как доминирующий творческий инструмент, формирует основную идейную линию: столкновение войны и милосердия. Кстати, в рассказе «Водолей» (1927) обоснована резонность обращения к антитезе не только как к стилистической фигуре, но и как к одной из характерных сторон мироздания: «<...> юга вашего не люблю. У вас ни зимы, ни весны нет. <...>. Самого-то красивого в природе — борьбы двух извечных начал — и нет!» [8, с. 397]. Неслучайность обращения автора к антитезе в романе «Зверь из бездны» очевидна.

Но, противопоставляя войну и милосердие, Чириков отнюдь не абсолютизирует роль Церкви в обретении душевного покоя. Главная героиня, носитель христианской морали, своими поступками доказывает, что спасение — в любви к человеку, как бы трансформирует евангельский завет: «возлюби Бога». Поэтому ореол святости отсутствует и у нее: в финале ей приходится убить человека, чтобы спасти себя и девочку Еву. Любопытна созвучность в связи с этим высказывания М. Горького: «Вопрос о значении в жизни людей любви и милосердия — страшный и сложный вопрос ...»[10, с. 497]. Такой ракурс образует несколько другое направление архетипа война/милосердие, создавая подархетип милосердие/любовь.

Действительная неоднозначность последнего подкрепляется элементами биографии Чирикова. Первая мировая война не только привела писателя на передовую, но так или иначе коснулась всех членов семьи. Погибает в 1914 г. муж старшей дочери Новеллы Г. П. Рождественский. Она с годовалой дочерью на руках становится вдовой. Младшая, 16-летняя Валентина определяется сестрой милосердия в госпиталь, вызывая в отце сильное беспокойство. «Неужели не надоели кровь и трупный запах. Удивляюсь», — пишет он ей 28 мая 1915 г. [3, с. 452]. И продолжает увещевать в письме через месяц: «Пора тебе домой. Надо же пожить перед началом занятий на отдыхе! Опомниться, оглядеться, устроить свои дела... <...>. Взываю к Вашему благоразумию и чувствам, Валентина Евгеньевна. Пора уже, пора в отчий дом...» (там же). Очевидно, что чувства отца берут верх над идеей воспевания подвига медицинских сестер. Зная свою юную дочь как очень романтичную натуру, писатель отдает себе отчет, что именно эта черта в большей мере способствовала ее решению, а не готовность к подвигу, потребность в самоотдаче.

Как, например, у героини рассказа «Сестра» (сб. «Эхо войны», 1915), для которой ее выбор — пойти в сестры милосердия — наполнил жизнь одинокой девушки новым великим смыслом, определил ее духовный и жизненный путь. В этом образе намечаются черты героини «Зверя из бездны» Вероники: жертвенность, способность к состраданию, сила духа. Хотя в целом сборник «Эхо войны» отражает так называемую оборонческую позицию Чирикова, из-за которой он категорически и уже навсегда разошелся с Горьким (пораженцем), в нем есть, помимо героики, тема неприятия любой войны и насилия.

В романе также имеют место многочисленные публицистические отступления, своего рода корреспонденции с мест военных событий. В составлении их автор имел богатый опыт, полученный в бытность спецкором «Русского слова» на Балканах в годы Первой мировой войны. Этому периоду посвящены целых два сборника рассказов и очерков «На Балканах» (1913) и «Эхо войны» (1916). В первой части романа есть целая глава (IX) совершенно внесюжетного характера (описание ужасов стихийной эвакуации), которая помимо публицистического наполнения имеет и композиционное значение — переход от истории одного брата к истории другого. В подобном приеме, в данном случае на формальном уровне, проявляется неустанный творческий поиск Чирикова. Совмещение художественного повествования с публицистическими вставками является характерной чертой творческого метода писателя. Эту манеру можно проследить не только в романе «Зверь из бездны», тетралогии «Жизнь Тарханова» (что естественно для объемного повествования), но и в малых жанрах.

В последующие за выходом романа годы Е. Н. Чириков создал немало: десять новых объемных произведений, масса газетных и журнальных статей, мемуары. Но такого настроя, который был у него в 1922 году, во время работы над романом, Чириков больше не испытал. В июне 1922 года он пишет дочери Людмиле: «<...> пишу с горением давно небывалым» и указывает, что «готова половина». Через два месяца роман уже окончен. Но жизненные токи, питавшие творца, после этого невосполнимо иссякли, роман максимально вобрал в себя творческие силы писателя. «Все в прошлом. ... Настоящего точно нет», — написал Чириков Людмиле в Сочельник (что характерно) 1926 года. Испытание ностальгией стало не менее суровым, чем годы революции и Гражданской войны. Созвучны этому состоянию слова Надежды Тэффи: «Тускнеют глаза, опускаются вялые руки и вянет душа, душа, обращенная на восток » [11, с. 201].

Роман «Зверь из бездны», являясь определенным итогом творческих и духовных исканий писателя. Именно поэтому обращение к антитезе как структурно-семантическому рычагу романа заставляет глубже исследовать этот феномен.

Писатель в своей жизни по-разному относился к Богу. Детское восприятия: «Помню еще, что я был трогательно-религиозен и плакал самым настоящим образом над учебником «Закона Божьего», впервые знакомясь с трагедией Голгофы» [7, с. 296] сменил юношеский атеизм. В зрелости Чириков занял христианскую позицию, по-своему, неортодоксально ее представляя. Роман иллюстрирует это движение в его последней фазе. Автор доказывает, что только в милосердии, которое он трактует как выражение христианской любви, — спасение от «зверя».

Примечания

1. Литературный энциклопедический словарь / Под общей ред. В. М. Кожевникова, П. А. Николаева. — М.: Сов. энциклопедия, 1987. — С. 29.

2. Лотман Ю. М. Структура художественного текста. — М.: Искусство, 1970. — С. 69.

3. Переписка семьи Чириковых 1915, 1920—1922 годов / Публ. и коммент. И. М. Богоявленской, В. В. Лаврова // Крымский Архив. — Симферополь. — 2001. — № 7.

4.  Чириков Е. Н. Зверь из бездны. — СПб.: Фолио-Плюс, 2000.

5. Чириков Е. Н. Возвращение. — М.: Московское книгоиздательство, 1914.

6. Цит. по: Котельников В. А. Восточно-христианская аскетика на русской почве // Христианство и русская литература. — СПб.: Наука, 1994. - С. 98.

7.  На путях жизни и творчества // Отрывки воспоминаний Лица: Биографический альманах. 3. — М.; СПб.: Феникс: Atheneum1993.

8.  Чириков Е. Н. Повести и рассказы. — М.: Худож. лит., 1961.

9.  Ленин В. И. Полное собр. соч. В 55 т. Т. 40. — М.: Изд-во «Политическая литература», 1981.

10. Горький М. Детство. В людях. Мои университеты. — Л.: Худож. лит., 1974. — 552 с.

11. Литература русского зарубежья: Антология. В 6 т. Т. 1. Кн. 1. - М.: Книга, 1990-1993.