Вопросы русской литературы выпуск 12/2006

Полемика

М. А. Новикова
Патриотизм: мифы и миссия
1
Тема наших последних по времени чтений выглядит успокоительно-академической. В самом деле: кто же возразит против тезиса о том, что личность человеческая целостна и уникальна? А культуры человечества многообразны и диалогичны? Решительно никто, так что и дебатировать вроде бы нечего. Но это спокойствие, эта академичность — мнимые. В каком смысле мнимые? В двояком.
«Целостность» имплицирует самоогражденность, самозащищенность, в пределе — самодостаточность. «Диалог» предполагает разомкнутость, готовность к риску и уступкам, а следовательно, — опять-таки, в пределе, — самонедостаточ- ностъ: острую жизненную потребность в другом и в других. Так оно и есть. Только Бог мировых монотеистических религий (христианства в особенности) соединяет в себе абсолютную самодостаточность с абсолютным диалогизмом. Эту антиномию и провозгласил тринитарный догмат, а затем развило тринитарное учение. Но объект нашей дискуссии — все же человек. (Хотя мысль Св. Отцов о Богочеловеке как единственно «полном», идеально реализовавшем Божественный Замысел Человеке — мы, полагаю, держим в уме.)
И все же — в человеке «мира сего» эта антиномия, эта «неслиянная неразделенность» двух абсолютов сплошь да рядом превращается в конфликт: подчас яростный и, — увы, — даже кровавый. Обнаруживается это мгновенно, едва мы погружаемся в «бурю помышлений» и в кипяток живых исторических диалогов-дискурсов. Дискурсов религиозных — или политических; национальных — или глобалистских; унитарных — или плюралистических; метрополийных — или региональных. О, да, пускай (старый китайский лозунг) расцветают сто цветов, но только не на моем поле! На моем будет расти то, что я сам выбрал, посадил и взлелеял. А «сто цветов» моего соседа (по вере, по территории, по языку, по государственному ли, культурному ли устройству) на моем поле уже и вовсе не цветы: это сорняки, и будьте уверены, я позабочусь о том, чтобы их выполоть...
Применительно к дискурсу патриотическому двойной этот стандарт отлился в язвительно-меткую шутку: «Что такое патриотизм? Это шовинизм, но мой собственный. А что такое шовинизм? А это патриотизм, но соседский».
Человек персонален, но человек и социален. Целостными хотят быть и душа, и социум; вопрос: насколько и какими средствами это «в миру» достижимо?
Ответ религиозный прост. Община и есть то целое, то духовное пространство, в котором воистину «вольно дышит» каждый человек и, одновременно, в котором — вполне реально — слова «братья и сестры» обретают свой максимальный, метафизический смысл. Однако не будем лицемерить. И внутри религиозной общины такое «диалогическое единство» достигается нечасто, притом скорее в молитве или в обряде, нежели в «мирских» деяниях, — например, в культуротворчестве. Отчего же?
Обычно объяснение, так или иначе, упирается в «политику» или в «идеологию». Это они вроде бы ответственны за все наши несогласия и распри. Автору давно хотелось отделить вопрос о целостности (персональной и социогрупповой) от вышеупомянутых монстров. Сделать это помог случай («мощное, мгновенное орудие Провидения», А. С. Пушкин).
Когда говорится (или, еще чаще, патетически прокламируется), что Родину всем надо любить, — сперва следовало бы задать даже не вопрос: а какую Родину должен любить всяк и каждый? И един ли объем и смысл этого понятия (концепта) для христианина — или исламиста; для вчерашнего жителя империи — или сегодняшнего гражданина «новой демократии»; для профессора из Сорбонны — или овчара с Карпат? Сначала неплохо было бы задаться другим вопросом — и поныне (как удалось, к моему изумлению, выяснить) безответным: а что же она такое вообще, сама Родина?
Не предлагаю ответа — предлагаю свои поиски его: на пути, несколько нестандартном. Ибо пролег он не только через куль- ТУРУ Украины, а и через культуру (а если конкретней, то через восемь веков поэзии) Шотландии.
2
Еще с начала 1980-х годов я собирала «шухлядную» антологию переводов (и комментариев) шотландской поэзии. Поэзия (тем паче авторская) личностна всегда. И отражает она личность именно как целое, хотя бы и противоречивое. В то же время национальная антология подразумевает, что вторым критерием отбора текстов и поэтов (после чисто художественных достоинств) должна быть их национально-культурная репрезентативность. Так автор, самой логикой своей работы, вышел на патриотический дискурс в его поэтическом (т.е. самом глубоком) воплощении. Этот дискурс (и его ключевые концепты и мотивы) может сколь угодно близко стоять к другим дискурсам, прежде всего, к дискурсу политическому и идеологическому, — но он им не равен и с ними — полностью — никогда не сливается. Зато он позволяет наглядно увидеть: какими способами и какой ценой осуществляет себе групповое единение людей? И каково тут соотношение «земного» и «небесного», исторически ограниченного и «вечного»?
Поэзия Шотландии сразу же ошеломила меня своим непреднамеренным (а потому особенно убедительным) «украинством». Тут сходилось все. И один из самых архаичных, но и самых живучих на территории Европы «заказников» языческого мифомышления — и проповеднический голос одного из самых ранних в Европе (у них — на ее Северо-Западе, у нас — на ее Юго-Востоке) продвижений христианства. И упрямая, вековая борьба за национально-культурную идентичность и государственную самостоятельность. И ощутимое присутствие рядом двух крупных держав: то в роли «старинных друзей», то в амплуа «старинных ворогов». Одна из них — обольстительно-«европейская» и любезно-дистанцированная в моменты крутых испытаний; другая — ревниво-близкая и тяжко- опекающая. (Франция и Англия; Польша и Россия.) Тут и культ лихого пограничного воина, для своих — защитника и героя, для несвоих — «дикаря» и «бесчинщика»: украинского казака и шотландского рейнджера. (Из средневековой Шотландии рейнджер перекочует потом в Новый Свет и станет главным персонажем американского Фронтира.) А Реформация — и неистовые споры, «како веруеши?»: «ихний» Джон Нокс так выразительно перекликается в них с «нашим» Иваном Вышенским? А сам язык шотландский, скоте, — в его переменном притяжении-отталкивании, но всегдашнем диалоге с английским?.. Переводишь какого-нибудь почтенного члена Шотландского Общества любителей древностей («Просвита», истинная «Просвита»), да притом из далекого XVIII века, — а читаешь такие инвективы в адрес «имперского» языка «северного» (извините, «южного») «соседа», что словно бы свежие газеты листаешь. Вот выдержка — чтобы не быть голословной: «Пусть Англии внушает спесь / ее язык — языцей смесь, / язык, который столь же странен, / сколь «чистокровный англичанин»: / один большой и грязный чан / норманнов, шведов и датчан, — / и, в довершение ко блюду, / с любым наречьем знавший блуду <...>».
А «европеизм»? Это мы сейчас полагаем (не все, но многие), что возвращение в Европу есть самый главный и самый мучительный процесс именно современной Украины. Ничего подобного: предисловие к британскому изданию шотландской поэтической антологии (в престижной серии «Пингвин») все сплошь пестрит «европеизмом». Европеизм Шотландии (а я читаю: Украины) исконный; европеизм, насильственно у нее отобранный. (Через воссоединение, панове, через фальшивое, подложное воссоединение с ... да нет же, не с Россией — с Англией.) Европеизм, пытающийся удержаться (после «воссоединения») без своей государственности, без былых всесторонних контактов с Европой, но медленно сползающий в хуторянство. (И «хуторянство», право же, не я примыслила, — это проф. Том Скотт в своем предисловии пишет: «Шотландская поэзия, обнимавшая мыслью Вселенную, съежилась до хутора». Есть и соответствующий термин-шотландизм: «kailieyardism».) И т.д., и т.п. — вплоть до совпавшего национального возрождения 1920-х годов («поколение МакДиармида») — и даже до горестной констатации одного из современных культурологов-шотландцев: национальный парламент Шотландия обрела снова, — но национальную идею, похоже, утратила...
Ныне моя шотландская антология уже сложилась и насчитывает четыреста с лишним страниц переводов и комментариев. Пищу для размышлений о многообразии и уникальности — в рамках патриотической темы — она дает изобильную. А памятуя, что наши чтения имеют отчетливо духовный, а не просто социологический вектор, — хотелось бы взглянуть и на эту проблему, и на этот дискурс не только «по горизонтали» дольней эмпирики, но и «по вертикали» духовных императивов и ценностей.
3
Что такое Родина «по горизонтали» — вычитать из антологии можно без труда, хотя и не без неожиданностей. Каких неожиданностей? Ну, например: если Родина — «наша», т. е. если это переживание и понятие коллективное, то она, чаще всего, «земля наших отцов». (По-украински это была бы «Вітчизна», «Батьківщина».) Если же Родина — «моя», т. е. нечто, прочувствованное и пережитое автором лично, — тогда она «мать». (Украинского однословного соответствия нет, но есть диалектное или архаическое «Материзна».) «Материнский» у поэтов-шотландцев — язык и дом; «материнская» — земля- кормилица: отголосок тысячелетней мифологемы, «матери-сырой земли»; возможно, именно она воплотилась когда-то в облике славянской богини Мокоши — единственного женского божества во «Владимировом пантеоне» на Княжей горе в Киеве.
А вот религиозного обоснования патриотизма в шотландском языческом пласте не просматривается. И, — что для восточнославянского глаза еще непривычней, — в средневековой, христианской уже поэзии не просматривается тоже.
Тут, конечно, необходимы оговорки. И в Западной Европе, и в Европе Восточной не «местные» языки и не «местные» наречия служили в Средние века «языком Бога». Церковь, теология (а значит, и «высокая» словесность вообще) говорили по латыни или по-старославянски. Но все же — и там, и тут были «промежуточные» жанры: поучительные, исповедальные, обличительные, медитативные. Они начинали уже переходить на vernacular: на «свои» языки. (Разумеется, насыщая их латинизмами или старославянизмами, дабы сохранить «высокий» дух и стиль.) Однако и здесь приметна разница. Восточное славянство, еще от «Слова о законе и благодати» Митрополита Иллариона Киевского, от «Повести временных лет» и Киево-Печерских патериков, — проникнуто идеей патриотизма как духовной миссии. Как поручения от Бога, возложенного и на личность (отдельного христианина, жителя «земли Руськия»), и на всю эту землю (на ее общину, равную народу, и на ее народ, равный общине.) В шотландском же «стиховерсуме» такой мотив не звучит.
Возможное объяснение этому странному для нас обстоятельству лежит в том, с каким «несвоим» миром выходил на битву там и тут мир «свой». У шотландцев (с VI века и по Новое время) «иномирием» социально-политическим и этническим, врагом внешним были — последовательно — саксы, англы, норманны, датчане, англичане. Были это «свои чужие»: «чужие», но все же и «свои». Правда, саксы, англы, «варяги»-норманны могли быть противопоставлены скоттам (а потом шотландцам), как язычники — христианам. Но и этого в текстах не прочитывается. «Сакс»-англичанин (а «саксонцами» — или «южанами» — англичан будет упрямо именовать шотландский фольклор и низовая литература, до XX века включительно), — так вот: англичанин для шотландца, если судить по сатирическим стихам, — хвастун и спесивец, неженка и барин, — а ранее хищный волк, — а позднее «изрядный внук искусств изящных и наук». То есть он примерно то же, что «лях» для низовой сатиры украинской или «французик» для аналогичной (послепетровской) сатиры русской.
Никогда, однако, не сходились в шотландском «образе иномирца» все без исключения ино-признаки, все приметы анти-мира, какие сошлись для русича в «нашествии иноплеменных» с Востока. Тут на «наш», «крещеный» мир двинулось разом нечто иноземное, иноверческое, инородческое, иноязычное, — а в сумме (для сознания наших предков) нечто почти уже иноприродное: нечеловеческое. Неслучайно же то, что накатывалось из Великой Степи, трепетавшая издали Западная Европа поименовала бездноподобным мифонимом-этнонимом «Тартары». (Отчего и поныне земляки мои, крымские татары, ведут спор: стоит ли оставлять себе столь демоничное и оскорбительное для целого народа наименование?)
Понятно: битва с адовым царством, с «Тартаром», подразумевает у бойцов совсем другую Родину, нежели битвы с норманеними налетчиками короля Эрика II или с английскими войсками короля Эдуарда I. Патриотизм средневековых христиан-русичей насквозь метафизичен; патриотизм средневековых христиан-шотландцев ориентирован скорее на Социум, нежели на Сакрум.
4
Час религиозно окрашенного патриотизма для шотландцев пробил, когда пришла Реформация. Протестантизм стал для Центральной и Восточной Шотландии таким же национальным знаменем и оплотом, каким было для Центральной и Восточной Украины и для России православие. Католичество, «старая» вера «отцов», осталось знаменем северо-западного Хайленда, шотландской «Верховины». За веру, вождя... то бишь, царя... то бишь, «Принца Чарли» Стюарта и отечество шли в бой горцы-хайлендеры даже в 1745 году. В этом наша общность; различие же — в духовной (а отсюда и культурной) атмосфере этих вероисповеданий.
Высшая и единственная святыня протестантизма — Писание («Sola Scriptural», девиз Мартина Лютера). Потому без излишних церемоний шотландцы-реформаторы валили и разбивали статуи в «Сент-Эндрюсе»: Свято-Андреевском соборе своих же компатриотов, шотландцев-католиков. И если бы только статуи! «Людей, как лис, загнавшие, — погромы / опять смешали землю с кровью, / дабы могли уверовать зато мы, / что Бог является любовью». Эти горько-саркастические строки адресованы английской оккупационной армии Оливера Кромвеля: армии, вторгшейся в Шотландию под лозунгом «защиты веры» тех же шотландцев. Причем и веры той же, протестантской. Этого Шотландия ни забыть, ни простить (судя по ее поэзии) не смогла поныне.
Главный счет, какой шотландские деятели культуры до наших дней предъявляют Реформации, — это как раз истребление вековечных национально-культурных традиций. И здесь уже в одном обвинительном списке оказываются и традиции языческие, и традиции ранней, Кельтской Церкви (а она созидалась по образцу Восточных, не Западных Церквей), и традиции Церкви позднейшей, Римско-Католической. Реформация обезлюдила «и холм, и храм наш пышный» — таков иск, вчиненный ей Эдвином Мьюиром (1887—1965). Холм — обиталище сидхов, фей и эльфов кельто-германского язычества; пышный храм — особенность католического культа. Непримиримые когда-то антимиры — теперь они вместе представительствуют за «старую добрую» Шотландию: край мифов и житий святых, богатой ритуалистики и щедрой на визии спиритуалистики — против цивилизации «серых атомов», против «рахункової доби» (как сказал поэт, но уже украинский: Богдан-Игорь Антонич).
5
Что же нового внесла эпоха Реформации в шотландский патриотический дискурс? Внесла она, во-первых и в-главных, поистине драматическую проблему — точнее, проблему эту резко высветила и заострила. А проблема оказалась такой: каков же баланс «своей веры» и «своей земли», «своего рода-племени» в понятии «патриот»? А пуще того — в патриотической модели жизнеощущения и социального поведения?
Для язычества проблемы этой не существовало. Там «свои» боги и духи опекают «свою» же землю и «своих» же людей. Троянский сюжет у Гомера недаром выглядит сегодня межклановой разборкой: между богами-«авторитетами» ахейцев и богами-«авторитетами» троян. Для раннесредневекового христианства такой проблемы не возникало также. Христос там — «Бог князя», затем «Бог княжеской дружины», а вслед за ними и «Бог всего княжества». Современный ригорист-теолог воскликнет, вероятно, с отвращением: « — Да какой же это Христос Евангелий и Посланий? Это же тогда «княжий бог» Перун (у славян) или Один (у германцев) под псевдонимом Христа?!». Мудрые и терпеливые ранние миссионеры (быть может, улыбнувшись) возразили бы: «-А вы хотите, чтобы вчерашний язычник сегодня заговорил языком и зажил чувствами Евангелистов — или Апостола Павла, Апостола Андрея, Апостола Петра? Наше дело помочь ему «перевести» самого себя из себя вчерашнего в себя завтрашнего. Из мира Мифа — в мир Миссии. В этом и состоит наше служение — одновременно и Царству Небесному, и земной Родине этих людей».
Реформация расколола саму идею миссии. Стало непонятно: кого я должен считать своим братом-компатриотом? Того ли, с кем я разделяю Родину как место моего рождения и формирования «дольнего» — или того, с кем я делю свое рождение и возмужание «горнее», духовное? Что земных Родин может быть не одна — это современники великих географических открытий, массовых эмиграций «за океан», путешественники, воины и политические изгнанники усвоили из своей биографии. Но сколько же может быть Родин небесных!.. Людей той эпохи вряд ли волновало практически: каким образом возлягут рядом в Грядущем Царстве лев и ягненок? Гораздо актуальней, по-видимому, был для них другой вопрос: каким образом воссядут там бок о бок «верный сын» Римско-Католической Церкви, отлучавшей тех, кто не принимает участия в церковных таинствах, — и «верный сын» Церкви Реформаторской? Который поднимал в Шотландии бунт против собственного короля, когда тот пробовал навязать ему компромиссные «Пять Пертских уложений»: легализацию протестантства, — но ценой исполнения основных культовых требований католичества.
Ряды «патриотов от веры» несомненно множились, ибо, — увы, — очевидно дробились.
Украина и Беларусь пережили аналогичный сюжет в виде унии, Россия — в виде старообрядчества. А уж когда наступила «Славная Революция», она же «Великая Смута» 1917 года (термины — старые, английские: «The Glorious Revolution» и «The Great Mutiny»; событие — новое, отечественное), — а следом явились «обновленцы» и «тихоновцы», «автокефалы» и «катакомбники», — тут уж восточнославянскому (христианскому!) патриоту пришлось совсем несладко. Выбирать Родину «на небеси» — это, знаете ли, далеко не то же самое, что выбирать гражданство или партийную принадлежность.
На одном из предыдущих наших чтений, посреди благолепия и златоречия (без иронии!) выступавших на тему христианского примирения, — лица двоих участников полыхали, как у «пламенных революционеров». Один — зарубежный ученый, бывший советолог; другой — деятель одной из Зарубежных Церквей «в изгнании». И понятно, почему так пламенели их лица, звенели их голоса. Оба были патриотами — один «своей» науки, другой «своей» Церкви. А лозунги патриотизма известны. (Кстати сказать, «советские» лозунги не слишком отличаются тут от лозунгов украинских или шотландских.) «Ни шагу назад». «Ни пяди родной земли (профессии, конфессии...) не отдадим». И т. д.
Повторюсь: я не иронизирую — я анализирую. На заседании одного из отечественных спецсоветов по защите филологических диссертаций я пыталась показать диссертанту (писавшему в том числе о «Реквиеме» Анны Ахматовой), что ее «Реквием» работает с евангельским сюжетом Распятия, как с «личным мифом» самой поэтессы. А это создает, мягко говоря, некоторые затруднения при анализе поэмы с позиций канонического христианства. Мой коллега-профессор задал встречный вопрос: «—А христианская мифология?» Я ответила: «— А Вы спросите любого действительно верующего (а не «культурологически толерантного») христианина, исламиста, буддиста и так далее: какие мифы существуют для него в рамках его веры? Он Вам скажет: никаких».
«Родина-миссия» тоже может стать мифом — личным или коллективным. Эмигрантская, диаспорная, диссидентская литература полнится такими мифами. И платили за них, между прочим, реальной жизнью и кровью, как и бывает с настоящими, не «вторичными», не чисто эстетическими мифами. Но и при этом, — с точки зрения мировых религий, а не религий языческих, — «князь мира сего» в таких случая брал верх в умах мифотворцев (чаще всего — минуя их рациональное сознание) над «Царем Небесным». Признавать это горько; умалчивать об этом было бы еще горше.
6
Известный украинский переводчик, литературовед, культуролог М. Москаленко (к прискорбию, ныне уже покойный) любил посреди разговоров на всяческие социокультурные темы полудразня-полувсерьез спрашивать-цитировать: «Добре, але що ж ви скажете про Україну?». В пределах моей темы: что же можно сказать, в конце концов, о том самом: изначально заявленном и по-прежнему таинственно-неуловимом — концепте «патриотизм»? И о его собственном опорном концепте — «Родине»?
Вот сводный список признаков «Родины», сделанный по материалам шотландской антологии. Отныне я предлагаю этот список своим студентам — как тест «Где ваша Родина?». Итак, Родина — это место, где: 1) все есть прекрасный сад (поле). 2) На этом поле (в этом саду) зреет наше будущее. 3) Каждый его уголок заселен родными/знакомыми/прекрасными/полезными зверями/птицами/рыбами/растениями. 4) Каждое поле вспахано моими/нашими руками. 5) Каждая тропинка пройдена моими/нашими ногами. 6) Каждый предмет/лицо имеет родной/знакомый/прекрасный/нормальный/удивительный вид.
7) Место, куда никого чужого я/мы/предки/потомки не впускали и не впустим. 8) Откуда никто свой/я/мы/предки/потомки не уезжали и не уедем. 9) А если впустим — на ней, этой земле, воцарится пустыня/зима/ночь/хаос/конец света/ ад. 10) А если уедем, — никогда уже не попадем в сад/лето/ гармонию/утро бытия/рай. И) Это место, где находятся могилы/дом/очаг моих/наших предков. 12) Где колыбель/дом/ очаг моих/наших детей.
Заметим: эта Родина — внеполитична, хотя и не совсем внеидеологична. Таков же и второй список-тест: «Что значит быть патриотом»? А быть патриотом по-шотландски (и по-украински?) значит знать свою Родину конкретно/подробно/ поименно и применять это знание повсеместно/ежечасно/при всех обстоятельствах: в пределе — ею жить и ею же умирать. А конкретность этого знания-переживания Родины, в свой черед, означает: 1) все ее, Родины, составляющие части; 2) все их признаки и свойства; 3) всю их археологию/генеалогию/ историю/биографию; 4) всех их друзей и врагов; 5) все, что делает их родными/отличает от чужих; 6) а главное — все ценности, которые они собой воплощают.
«Не слабо» — отзываются, прослушав этот тест, мои студенты. Среди прочего, тест этот приводит к закономерному выводу, и даже двум. Вывод первый: Родина и патриотизм — концепты не статичные, а динамичные. Родина может «прибывать» и «убывать», может менять свои очертания — в зависимости от того, чту в ее смысловое поле попадает, а что из него выпадает. И второй вывод: Родина — концепт локоцентричный. А все локоцентричные концепты «родом из детства» человеческого — из язычества. Отчего не следует, что язычниками автоматически становятся все патриоты. Следует из этого лишь одно: то, что сами механизмы порождения и воздействия «патриотического сознания» — сущностно языческие.
Если же это так — тогда понятны и сложности с «христианским патриотизмом». Ибо христианство (как духовная и культурная модель) не локоцентрично, оно хроноцентрично. По-простому говоря, в центре его забот не место, а время, — и время разомкнутое: вытекающее из вечности и в вечность уходящее. Тогда как даже пространство по-язычески тяготеет к статике и замкнутости: к модели «своего дома», а не «своего пути». Для язычества путь — это эксцесс; для христианства он — норма.
Уже в Ветхом Завете (где есть как будто бы совершенно локоцентричный концепт «земли обетованной») «земля» эта задана в модусе времени: как обещание, а не «готовый» удел, на который у его обитателей есть «природное» право. И не зря с такой Родиной связаны два сердцевинных сюжета всей ветхозаветной истории: сюжет заключения Завета народа с Богом — и сюжет Исхода этого народа на свою обещанную (а не «историческую», и не «мифологическую», и не «юридическую») Родину. Родина эта есть у него тогда и дотоле, доколе он служит этому Завету, следует этой своей миссии. Киевская Русь — с трогательным «детским» наивом, но и с глубокой метафизической чуткостью — трансформировала ветхозаветную идею в идею всего Киева (а следовательно, и всего «крещеного мира» Киевской Руси) как сплошного миссионерства: «славянского Иерусалима». Ни шотландский Дункельд (а затем Абердин), резиденция Наместника Папского Престола, ни шотландский Эдинбург, «престол» легендарного кельтского короля Артура (а затем столица всех шотландских королей, вплоть до воссоединения с Англией), — никогда такой идеи не выдвигали.
Ключевая фигура язычества — страж своего дома. Его «отец» — откуда вырастет потом «земля наших отцов» у шотландских поэтов, «вотчина» у древних славян. Или «хранитель» домашнего «хлеба», hlaford, — из него получится потом шотландский «лэрд» и английский «лорд». В этих фигурах и видел язычник то, что мы сегодня именуем патриотом. Ключевая фигура христианства иная: это человек пути, миссионер, — даже если путь его пролегает не в глубь территории, а в глубь души (как то было у монахов, наставников, священнослужителей) .
Мы никогда не сможем отменить собственного детства, — в том числе «детства» духовного, языческого. Модель такого патриотизма и такой Родины останется при нас навсегда: и как младенческий опыт предков, и как опасный «соблазн горизонтали», «соблазн статики» для нас, их потомков. Но мы можем (и призваны) свое детство перерастать — и, перерастая, преображать. Может быть, в урок нам Христос, после своего Преображения, не дал апостолам остаться «патриотами горы Фавор», а спустился с ними вместе вниз: на грешную и многострадальную родину бесноватых, увечных, прокаженных... Полюбить, исцелить и преобразить такую Родину и стало их апостольской миссией.