Вопросы русской литературы выпуск 12/2006

История русской литературы

О. Ю. Шум
Образ М. Горького в литературно-критических дискуссиях конца 1920-х годов
Постановка проблемы. В советском литературоведении М. Горький долгое время являлся фигурой культовой. Личность «великого революционного писателя» была канонизирована, сомневаться в марксистском мировоззрении «основоположника социалистического реализма» не полагалось.
Однако такая ситуация сложилась не сразу. Ей предшествовал период, когда Горький был для критики объектом ничуть не более значительным, чем любой другой писатель. В 1920-е, относительно свободные от партийного контроля годы представители разнообразных литературных группировок смело отмечали расхождения Горького с генеральной линией пролетарской литературы и даже противопоставляли писателя ей. В 1928-м, юбилейном для Горького году в критике развернулась серьезная полемика, которая своей остротой немногим уступала дискуссиям начала XX века. «В 1928 г. мы переживаем любопытное возрождение споров о Горьком», — оценивал сложившееся положение Ж. Эльсберг [4, 52].
Актуальность темы. Цель. Представляется актуальным обратиться к материалам этой полемики. Несмотря на то, что проблему «Горький и литературное движение 1920-х годов» нельзя отнести к числу неизученных [см. 9], дискуссии конца 1920-х — начала 1930-х годов, завершившиеся «канонизацией» писателя, до сих пор практически не привлекали внимания исследователей. Есть смысл остановиться на них подробнее, тем более, что в них порой проскальзывают оценки и суждения, весьма близкие к тем, на которых строятся концепции современного горьковедения.
В 1920-е годы на мнение пролетарских критиков сильное влияние оказал факт отъезда писателя из советской России. Все, что было написано Горьким за границей, до 1928 года оценивалось в СССР скептически. В статьях напостовских критиков Л. Сосновского и В. Вешнева возникает образ Горького — «центроужа», скрывшегося от грубости и жестокости классовой битвы («драки больших зверей»), от абсурдности мира в «келье под елью» [11, 87] и погрузившегося в глубины нездоровой человеческой психики: «Редчайшие виды уродств, многообразный садизм, патологический эротизм, непостижимые извращенности человеческой природы находят в Горьком, как находили в Достоевском, Розанове и Сологубе, тщательного собирателя и любовного изобразителя» [2, 54].
Сравнение с Достоевским в устах пролетарских критиков было идеологическим приговором. Разница между двумя писателями, по мнению И. Нусинова, лишь в том, что у деклассированного ремесленника, выброшенного в город крестьянина, деклассированного мещанина иные социальные перспективы, чем у деклассированного дворянина: «У Достоевского человек был и будет подпольным, у Горького человек был скверным, но станет прекрасным» [12, 252]. Само неприятие Горьким Достоевского, с точки зрения В. Ф. Переверзева, — видимость борьбы: Достоевский «изведал те выходы из мещанства, о которых говорит Горький, и не принял их», потому что «выход в подполье и выход в Ротшильды» не выводят из «ужаса мещанского быта». А Горький «обвеял босяцкое подполье светлыми ... романтическими тонами в своем Челкаше, рисует подполье, как соколиный взлет, как светлый, освобождающий от ползучей жизни мещанства» [12, 272].
Критически переосмысливалось в это время и дореволюционное творчество «Буревестника революции». По мнению Д. Горбова, особенность творческого пути писателя определялась не только классовой природой художника, но и «особенностями литературной обстановки, в которой его таланту пришлось развиваться и расти»: «Начинающий писатель, уже тогда тянувшийся к марксизму и нарождающемуся политическому движению рабочего класса, в области литературной попал в сферу притяжения общественных сил, боровшихся с народничеством по линии художественно-эмоциональной» [4, 176]. Таким литературным явлением, отмечал Горбов, был тогда модернизм. П. С. Коган подчеркивал, что Горький написал «своего «Сокола» почти тем же языком, в тех же выражениях, в каких писали в то время и Бальмонт, и другие модернисты», но, в отличие от них, всегда «казался “своим”» [12, 229].
Сравнивая Горького с модернистами, и особенно писателями-«декадентами» типа Розанова и Сологуба, произведения которых считались пошлыми и безыдейными, пролетарские критики указывали: теперь «бывший главСокол» находится в одном ряду с теми, чьи произведения когда-то критиковал за реакционность и бессодержательность.
Советские критики поначалу единодушно отказывали Горькому в звании пролетарского писателя. Оценивая горьковскую мировоззренческую позицию, Г. Горбачев, как и напостовцы, в качестве основного критерия при этом выдвигал классовое происхождение «Буревестника». По Горбачеву, истинные представители «пролетлитературы» — это Д. Бедный, Н. Ляшко, Ф. Гладков, Ю. Либединский, А. Безыменский и др., а Горький «по основным условиям своего духовного развития ... по среде, с которой он связан в своей сознательной жизни ... типичный революционный интеллигент-разночинец, не имеющий твердой классовой базы» [3, 29]. Лишенный органичного для рожденных пролетарскими писателей чувства коллективизма, Горький, по Горбачеву, — убежденный, «абсолютно чуждый индустриальному пролетариату» индивидуалист-меньшевик, который не понимает массу и не верит в нее. К «социалистическому коллективизму», считал критик, Горький пришел рационалистическим путем, перебрав «в своих поисках для личности выхода из российских тупиков» и босяков, и кулака, и буржуа, и интеллигентов, остановившись на пролетариате как на мессии [3, 31]. Но «перейти роковую грань, отделяющую самого левого и «сочувствующего» буржуазного демократа от настоящего пролетарского революционера», по мнению Горбачева, писателю так и не удалось: этому помешали «фетишистическое отношение к культуре» [3, 33] и характерный, «почти истерический ужас» перед проявлением жестокости, грубости и насилия, «хотя бы и неизбежных» [3, 34]. Лишь временами, заключал критик, Горький был пролетарским писателем.
В тех же тонах высказывались о писателе и участники торжественного заседания, организованного Коммунистической Академией в конце 1927 года и посвященного 35-летию литературной деятельности Горького. В докладе В. М. Фриче возникал образ Горького-странника, который, несмотря на все свое желание быть писателем пролетариата, периодически от него уходит. Д. Горбов в своем докладе объявлял Горького «художником эмбриональных форм пролетариата, анализатором молекулярных процессов — сложных и трудных, — какими окуровская, ремесленно-мещанская Русь переплавлялась в Русь пролетарскую», и, по мнению критика, «это та новая черта, которую мы должны внести в понятие пролетарского художника» [12, 243]. С точки зрения И. Н. Кубикова, Горький является «революционным романтиком, который не смог изобразить переживания передовых слоев пролетариата, за исключением рабочего в рассказе «Мордовка», но «несомненно талантливо изображал те группы рабочих, которые являются наиболее отсталыми (в повести «Хозяин» и других)» [12, 264].
Итоги дискуссии подвел В. Ф. Переверзев: «Не пролетариат, а мещанство сформировало Горького, и в этом смысле он — мещанский художник, хотя он и больно бьет по мещанству» [12, 270]. Горький — идеолог «индивидуальной силы, индивидуального почина и творчества...», причем, с точки зрения исследователя, и ему, и его героям безразлично, какая это сила, «лишь бы была сила, был индивидуальный почин, только бы не мещанская пошлятина и безличность» [12, 271]. Горького, отмечал критик, можно считать пролетарским писателем только в том смысле, в каком Ленин считал крестьянским писателем Л. Н. Толстого. То, что писатель оказался в пролетарском окружении, замечал Переверзев, подняло его на такую высоту, «превратило его в такой светильник революционности, о котором, может быть, и сам Горький не мечтал». «...Он горит в революционной атмосфере и, пожалуй, сам побаивается своего горения, сам побаивается того яркого блеска, каким он вспыхивает в этой атмосфере. Это не его собственный огонь, не его собственное горение, а ... отраженное горение, горение, которое получилось из раскаленной революционной атмосферы, революционной обстановки, созданной пролетарским подъемом» [12, 274].
Не считая Горького пролетарским писателем, участники дискуссии фактически признали его «певцом «предпролетариата» (выражение из более поздней статьи И. Луппола), выразителем интересов трудового пролетаризирующего мещанства.
Вместе с тем после первого же приезда писателя весной- летом 1928 года в СССР тон публикаций о Горьком меняется. Уже в июльском номере «На литературном посту» (№ 13—14) появилась статья Б. Волина «Горький в Советском Союзе», в которой подчеркивалось большое значение приезда писателя на родину. Затем в том же журнале была опубликована объемная статья Ж. Эльсберга «Ранний Горький» (1928), в которой давались новые установки в отношении к Горькому и опровергались прежние резкие выпады против него Сосновс- кого и Вешнева. Что Эльсберг высказывал не свое единичное мнение, видно из редакторского комментария к статье: «Те возражения, которые содержатся в статье т. Эльсберга по поводу работы других исследователей и критиков Горького, представляются редакции в достаточной степени обоснованными и убедительными» [15, 51].
За последнее время, отмечал Эльсберг, участились случаи упрощенного толкования социальной сущности творчества Горького, «недооценивается отрыв Горького от быта и от психологизма толстовского типа» [14, 45]. Метод Горького, подчеркивал критик, — это не всесторонний толстовский психологизм, а «смотр людей с заранее составленным “психологическим вопросником”» [14, 51]. Критик выделил ряд «стержневых, социально-психологических положений-проблем», особенно актуальных для Горького: 1) «вопрос об отношении к сильному и слабому, к вопросу о жалости и помощи» [15, 44]; 2) «отношение его героев к труду», 3) «отношение к культуре» [15, 45]. Оценивая горьковскую мировоззренческую позицию по этим пунктам, Эльсберг спорил с В. Ф. Переверзевым и его последователями, доказывая, что писатель находится практически на марксистской позиции.
Основная ошибка критиков-современников, считал Эльсберг, заключается в «буквально-бытовом» восприятии героев ранних горьковских произведений. Такое «узко-бытовое» понимание Горького, замечал критик, встречалось и в дореволюционной критике. Но мнение о Горьком как певце «сверхчеловечества» или выразителе настроений деклассированных групп «явно не справляется с подлинной значимостью творчества писателя». «Своими художественными образами, на языке искусства, ранний Горький смотрит на основные проблемы социально-экономической действительности глазами революционера, воплощая «могучие переживания» пролетариата, приближающегося к революции» [15, 51].
Но даже после того, как Эльсбергом опровергся существовавший в литературной критике с 1890-х годов взгляд на Горького как на «певца сверхчеловечества», вопрос о «ницшеанстве» Горького оставался в числе дискутируемых. Так, в начале 1928 года в № 3 журнала «Новый мир» появилась статья Д. Горбова «Путь М. Горького», в которой критик подчеркивал ницшеанский характер раннего горьковского творчества. «Фигуры фантастические и легендарные, вроде Данко, Лары, Зобара», персонажи, «задуманные уже как реальные личности, хотя и поданные в условном экзотическом плане» — Изергиль и Макар Чудра, а также «уже вполне бытовые фигуры, как Коновалов, Мальва, Челкаш», являют «все тот же тип сверхчеловека» [4, 178]. Но вскоре проблема «ницшеанства» Горького перестала быть для советского литературоведения актуальной и была объявлена одной из «легенд», созданных дореволюционной буржуазной критикой.
Любопытно, однако, что пролетарские критики, участвовавшие в полемике конца 1920-х годов, несмотря на субъективизм, резкость и партийную предвзятость, зачастую проявляли неожиданную проницательность, точно указывая неоднозначные, с ортодоксальной советской точки зрения, аспекты горьковского мировоззрения. Если абстрагироваться от обличительного пафоса высказываний Вешнева, то окажется, что его наблюдения о характерном для Горького 1920-х годов восприятии России и мира как царства «сплошного безумия» и абсурда созвучны тем выводам, которые представлены в работах современных исследователей. С. Семенова пишет о типе озорника — центральном в произведениях Горького 1922— 1925 годов: «...Некая глубинная оскорбленность абсурдом смертного или социального бытия, выходящая в сознательное, эстетическое культивирование причудливых выкидонов, пестрой чепухи, шутовства, бессмыслицы». В этой россыпи вещей малого жанра, считает Семенова, писатель «как будто взялся прощупать человека на его пределы, пределы его иррационального своеволия, его извращенного бунта против самих смертно-природных «условий человеческого существования», его преступных импульсов, всего того, что требовалось для испытания на прочность самой идеи Человека» [10, 274]. Острое ощущение абсурдности мироустройства, владевшее Горьким в этот период, отмечает и Н. Н. Примочкина: «...Все обнаженнее выступает мысль о том, что мир устроен плохо, абсурдно, им правит не высшая разумная сила, а некто злой и коварный, кто глумится над людьми и совершает над ними свои странные эксперименты» [8, 240—241].
Многие поднятые критиками 1920-х годов темы стало возможным развить и доисследовать лишь с началом политических преобразований в СССР. Одна из таких тем — «Горький и Достоевский». В советском литературоведении она рассматривалась преимущественно в одном аспекте — «Спор Горького с Достоевским» (так, например, называлась глава в книге Ю. Юзовского «Максим Горький и его драматургия» (1959)). Только в последние годы исследователи вернулись к тем ее сторонам, которые затрагивали критики 1920-х годов, подчеркивая не только идейные расхождения Горького с Достоевским, но и преломление, даже рецепцию его идей в горьковском творчестве [см. 5, 13]. Только в начале 1990-х годов по- настоящему перестало быть «легендой» и ницшеанство Горького [см. 1, 6, 7].
Подводя итог сказанному, можно сделать следующий вывод.
Вплоть до 1928 года в критике превалируют мнения о противоположности горьковских творческих установок «пролетарской линии» в литературе. Но наряду с вульгарно-социологическими в этот период высказываются такие наблюдения (о внутреннем родстве Горького с Достоевским, Ницше, с русским модернизмом), справедливость которых подтвердило время.

Литература
1. Басинский П. К вопросу о «ницшеанстве» Горького.
2. Вешнее В. Горькое лакомство (М. Горький к 10-летию Октября) // На литературном посту. — 1927. — № 20.
3. Горбачев Г. Современная русская литература. — Ленинград, 1928.
4. Горбов Д. Путь М. Горького: К 35-летию творчества // Новый мир. — 1928. — № 3.
5. Даръялова Д. Н. М. Горький и Ф. Достоевский: момент сближения // Художественное мышление в литературе XIX- XX веков. — Калининград, 1994.
6. Колобаева Л. Горький и Ницше // Вопросы литературы. - 1990. - № 10.
7. Певцова Р. Т. Максим Горький и Фридрих Ницше. — М., 2002.
8. Примочкина Н. Н. Контексты фантастической прозы 1920-х гг. (А. М. Горький, М. А. Булгаков и др.) // Литература, культура и фольклор славянских народов: XIII Международный съезд славистов (Любляна, август 2003). — М., 2002.
9. Примочкина Н. Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном движении 20-х годов. 2-е изд., доп. — М., 1998.
10. Семенова С. Г. Русская поэзия и проза 1920—1930-х годов. Поэтика — Видение мира — Философия. — М., 2001.
11. Сосновский Л. Бывший главСокол, ныне центроУж // На посту. — 1923. — № 1.
12. Торжественное заседание, посвященное 35-летию литературной деятельности М. Горького // Вестник коммунистической академии. — 1927. — № 24.
13. Фокин П. Е. Дневник писателя» 1876—1877 гг. Ф. М. Достоевского и «Несвоевременные мысли» М. Горького // Достоевский и современность: Материалы IX Международных Старо- русских чтений. — Новгород, 1995.
14. Элъсберг Ж. Ранний Горький // На литературном посту. - 1928. - № 17.
15. Элъсберг Ж. Ранний Горький // На литературном посту. — 1928. — № 19.