Неохристианские умонастроения рубежа веков, осознание греховности мира и человека актуализировали последнюю из новозаветных книг - Апокалипсис (Откровение святого Иоанна Богослова), где полно грозных эсхатологических видений. Они были ниспосланы Богом Апостолу, дабы тот записал их в назидание людям: «Вспомни, что ты принял и слышал, и храни и покайся. Если же не будешь бодрствовать, то Я найду на тебя, как тать...». Апокалипсис - книга грозная, таинственная, полная словесной магии. В ней подробно рассказано о снятии семи печатей с Божественной книги. Устрашающий голос семи труб, семь знамений, семь чаш гнева и Суд Божий над Вавилоном. В заключительной части говорится о победе Агнца - жертвенного ягненка (так называли Христа, искупившего грехи рода человеческого) над зверем и драконом; о втором пришествии Мессии, о грядущем Страшном Суде, о блаженстве праведных. Приведем с некоторыми сокращениями восьмую главу в синодальном переводе:
«И семь Ангелов, имеющие семь труб, приготовились трубить.
Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.
Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью (...)
Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод.
Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.
Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд...».
Апокалипсис напоминал о неотвратимости Страшного Суда: «...и судим был каждый по делам своим.» Актуализация Апокалипсиса в рассматриваемый период проявилась, в частности, в появлении перевода В. Розанова. Многие мотивы Апокалипсиса зазвучали в литературе ХХ в.: спасение тех, «которые не осквернили одежд своих и будут ходить со Мною в белых одеждах», проклятие Вавилону, погрязшему в грехах своих («...горе, горе тебе, великий город Вавилон, город крепкий! ибо в один час пришел суд твой»). Из приведенных слов о Вавилоне Бунин взял эпиграф к рассказу «Господин из Сан-Франциско». (В популярных советских изданиях произведений писателя он нередко снимался, что искажало авторский замысел.)
Но воспринятые в духе Апокалипсиса эсхатологические мотивы накладывались не только на индивидуальную судьбу. Идеи Апокалипсиса устрашали личность, но в сознании интеллигенции они были связаны не только с ее собственным бытием и собственными прегрешениями, за которыми следует неотвратимость наказания. Пророчества касались тех глобальных перемен, предчувствием которых жила литература начала века. Для уяснения их сути обратимся к более поздним трудам западных философов, прежде всего к работе «Восстание масс» Ортега-и-Гассета (18731955). Известный испанский философ, публицист говорил о безликой, сытой, агрессивной массе. Вырастая на техническом прогрессе и демократии, она становится разрушителем культуры ХХ в. В трактате «Конец Нового времени» Р. Гвардини от пророчества переходит к опирающимся на исторический опыт выводам: в ХХ в. заканчивается время человека как индивида и наступает время человека массы57. Почти на четверть века ранее об этом же свидетельствовали идеи «крушения гуманизма» (А. Блок), гибели культуры, место которой занимала цивилизация (Н. Бердяев). Будущее представлялось как наступление нового Средневековья (Н. Бердяев). 57
57 Гвардини Р. Конец нового времени // Вопросы философии. - 1990. - № 4.
В России, где массы были еще и голодны, не имели опыта демократии, возможность их «восстания» обретала эсхатологический характер. Звучали пророчества Мережковского о «грядущем Хаме». Актуализировались зловещие строки Апокалипсиса: «И дано было ему (зверю) вести войну со святыми и победить их.». Эсхатологические мотивы звучали в поэзии, откликнувшейся на первую русскую революцию. «Но вас, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном», - писал в хрестоматийно известных стихах В. Брюсов, но вскоре и он отказался воспевать
«своеволие толпы». В одном из первых стихотворений О. Мандельштама «Среди лесов унылых и заброшенных» (1906) «незваные и непрошеные гости» воспринимались как смертельная угроза мирному течению жизни, угроза тем более страшная, что, как специально подчеркивается в финале стихотворения, носила не иноземный характер: «Мы ждем гостей, незваных и непрошеных. Своих детей!» (курсив мой - Л.Е.).
Они растопчут нивы золотистые,
Они разроют кладбища тенистые,
Потом развяжет их уста нечистые
Кровавый хмель!
Они ворвутся в избы почернелые.
Зажгут пожар, хмельные, озверелые ...
Не остановят их седины старца белые,
Ни детский плач!
Как известно, первое стихотворение является семиологическим фактом, оно предстает перед нами как некая гипотеза, задание; через него «происходит процесс включения художника в парадигму культуры»58. Поэтому, естественно, мотив «непрошеных гостей» получает развитие в поэзии Мандельштама, сменяется (и не у него одного) темой зрителей, еще не знающих, что им некуда возвращаться после спектакля в театре Истории: «С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес», - писал В. Розанов в «Апокалипсисе нашего времени» (1918).
58 Штайн К.Э. Предисловие // Первое произведение как семиологический факт. - СПб.-Ставрополь, 1997. - С.3.
Представление окончилось.
Публика встала
- Пора одевать шубы и возвращаться домой.
Оглянулись.
Но ни шуб, ни домов не оказалось.
Именно об этом и другое стихотворение О. Мандельштама, относящееся к 1918 г.:
Летают Валкирии, поют смычки,
Громоздкая опера к концу идет.
С тяжелыми шубами гайдуки
На мраморных лестницах ждут господ.
Уж занавес наглухо упасть готов,
Еще рукоплещет в райке глупец,
Извозчики пляшут вокруг костров...
«Карету такого-то!» - разъезд. Конец.
Современному критику в этом стихотворении видится трагическое и даже апокалипсическое переложение пушкинской театральной темы в «Евгении Онегине». Из сравнительной интерпретации вытекают следующие выводы: вместо легкомысленного, празднично-шутливого даже по ритмике пушкинского стиха «Еще амуры, черти, змеи...» у Мандельштама летают Валкирии - торжественно зловещие фигуры, уносящие души убитых воинов. Легкости звуков Моцарта и Доницетти противостоит полная смутных тяжелых предчувствий музыка Вагнера. У Мандельштама нет радостной атмосферы ожидания спектакля, как у Пушкина; в его стихотворении идет последний акт «громоздкой оперы». Антитеза выдерживается на протяжении всего поэтического действия.
|
«И, взвившись, занавес шумит...» |
«Уж занавес наглухо упасть готов...» |
Театральный разъезд воспринимается как последний акт Истории. Мандельштамовский занавес готов упасть наглухо, навсегда; вместо лакеев зрителей ждут гайдуки, а извозчики, в отличие от пушкинских кучеров, всего-навсего бьющих в ладоши, исполняют жуткий в контексте стихотворения танец (устойчивый мотив, который встречается и в пьесе Л. Андреева «Жизнь Человека», и в «Котловане» А. Платонова). «Извозчики пляшут вокруг костров», - вот начало нового театра, нового представления взамен предыдущего. Валкирии еще летают, извозчики уже пляшут»59. Стихотворение Мандельштама - характерный для Серебряного века пример синтеза апокалипсических настроений с художественно -культурологической концепцией, с ее мотивами лицедейства, маскарада, масок (элементами величайшего и всеобщего значения, по определению Вяч. Иванова).
Такие мотивы проявились в драматургии Блока, в теоретических и творческих исканиях Д. Мережковского, дошли до середины века и воплотились в последнем крупном произведении А.А. Ахматовой - «Поэме без героя». Теме «Апокалипсис в русской поэзии» посвящена специальная, написанная еще в 1905 г. работа А. Белого, с примерами из творчества Брюсова, Блока, Андреева. «Апокалипсис русской поэзии, - писал он, - вызван приближением Конца Всемирной Истории»60.
59 Кобрин К. Неизбежность театра // Октябрь. - 1996. - №4. - С. 78.
60 Белый А. Символизм как миропонимание. - М., 1994. - С. 417.
Мотивы Апокалипсиса вспоминаются и при описании революционного террора в повестях 1920-х гг. В. Зазубрина «Щепка», Сергеева-Ценского «Жестокость», в романе Вересаева «В тупике», в автобиографической повести «Солнце мертвых» Шмелева. Многие из писателей могли бы повторить слова Сергеева-Ценского: «Мрачны будут и все вообще рассказы мои на современные темы...». В поэтической книге Пастернака «Темы и вариации» (1916-1922) варьируется мысль, что «в наши дни и воздух пахнет смертью: открыть окно, что жилы отворить». В сердце поэта отдается «шум машин в подвалах трибунала» (моторы заглушали звуки расправы). В относящемся к периоду революции, но не опубликованном тогда стихотворении Пастернака «Русская революция» описание «утра ужасного, когда Ничто - идол и доля красноармейца» трактуется как отказ Бога от России: «Здесь, над русскими, здесь Тебя нет». В стихотворении «Русская революция» идеальное представление о революции, когда «грудью всей дышал социализм Христа», сменяется жуткой картиной уничтожения России, которая отзовется потом в послевоенном романе «Доктор Живаго».