«Элегия («Пускай нам говорит изменчивая мода...»)
«Элегия. А. Н. Е<рако>ву» («Пускай нам говорит изменчивая мода») (1874) представляет собой образец нового типа элегии, возникшего в творчестве Н. А. Некрасова, элегии социальной, в которой в связи с изменением объекта изображения традиционные поэтические средства насыщались новыми жанровыми признаками. В частности, своеобразно используется в ней типичное для романтических медитативных элегий В. А. Жуковского ритмико-синтаксическое построение.
Свою «Элегию» Н. А. Некрасов прямо начинает с утверждения актуальности темы «страдания народа» (полемически направленного против претензий, предъявлявшихся к его поэзии современным историком литературы О. Ф. Миллером, который считал, что «непосредственное описание страданий народа и вообще бедняков» уже Н. А. Некрасовым «исчерпано» и что «поэт наш стал как-то повторяться, когда принимается за эту тему»): «Пускай нам говорит изменчивая мода, / Что тема старая «страдания народа» / И что поэзия забыть ее должна, / Не верьте, юноши! не стареет она».
Новый вопрос, поставленный Н. А. Некрасовым в «Элегии» в связи с положением народа, стал одним из основных вопросов главного полотна поэта — эпической крестьянской поэмы-симфонии «Кому на Руси жить хорошо?»: «Пора идти вперед: / Народ освобожден, но счастлив ли народ?».
Вопрос о положении народа сливается в «Элегии» с вопросом о роли поэта в обществе: «Я лиру посвятил народу своему». Развивая собственную программу гражданственности искусства, Н. А. Некрасов опирался в этом стихотворении на тенденции вольнолюбивой лирики А. С. Пушкина («Деревня»). Звучит у Н. А. Некрасова и своеобразная вариация пушкинской темы «поэта и толпы»: Н. А. Некрасова мучает вопрос о том, дойдет ли его песня до народной души, принесет ли пользу: «Уж вечер настает. Волнуемый мечтами, / По нивам, по лугам, уставленным стогами, / Задумчиво брожу в прохладной полутьме, / И песнь сама собой слагается в уме, / Недавних, тайных дум живое воплощенье: / На сельские труды зову благословенье, / Народному врагу проклятия сулю, / А другу у небес могущества молю, / И песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы, / И эхо дальних гор ей шлет свои отзывы, / И лес откликнулся... Природа внемлет мне, / Но тот, о ком пою в вечерней тишине, / Кому посвящены мечтания поэта, — / Увы! не внемлет он — и не дает ответа...»