Духовный кризис 1840-х годов и его последствия. Своеобразие второго тома «Мертвых душ» и его судьба. «Выбранные места из переписки с друзьями» в истории русской общественной мысли и словесной культуры.
1842-й год стал своеобразным Рубиконом в творческой биографии Гоголя. Пережив в 1840 г. духовный кризис, не надеясь на выздоровление, он даже написал завещание. Затем последовало «воскресение», «чудное исцеление», и Гоголь не просто возродился для жизни и творчества: он почувствовал потребность в новом направлении своих духовных поисков. «Отсюда, — по словам С.Т. Аксакова, — начинается постоянное стремление Гоголя к улучшению в себе духовного человека и преобладание религиозного направления, достигшего впоследствии, по моему мнению, такого высокого настроения, которое уже несовместимо с телесным организмом человека»356. В этом смысле последнее десятилетие жизни Гоголя (1842—1852 гг.) — особый этап его поисков, получивший определение «поздний Гоголь» и имеющий свое неповторимое лицо. Поздний Гоголь — история драматических духовных поисков, нового кризиса и создания произведений, которые стали объектом ожесточенных споров в критике и неиссякаемым источником исследовательской рефлексии, актуализировавшейся в последние годы.
В 1842 г. Гоголь наводит порядок и своеобразную ревизию в своем поэтическом хозяйстве. После цензурных мытарств и выхода в свет первого тома «Мертвых душ» он готовит свое первое собрание сочинений. Новые редакции повестей «Тарас Бульба», «Вий», «Портрет», завершение работы над «Шинелью» и «Римом» — во всем этом ощущается стремление Гоголя внести в известные уже публике произведения элементы нового мышления, а новыми текстами прояснить свою позицию. С наибольшей отчетливостью это проявилось во второй редакции «Портрета», где судьба автора портрета, его размышления о миссии художника, его нравственной ответственности предвосхищают пафос гоголевских духовных исканий и творческих устремлений последнего десятилетия. «Сочиненья мои так связаны тесно с духовным образованием меня самого и такое мне нужно до того времени вынести внутреннее сильное воспитание душевное, глубокое воспитание, что нельзя и надеяться на скорое появление моих новых сочинений» (XII, 222), — пишет Гоголь П.А. Плетневу в октябре 1843 г.
356 Аксаков С.Т История моего знакомства с Гоголем. М., 1960. С. 48.
Два гоголевских произведения — второй том «Мертвых душ» и «Выбранные места из переписки из друзьями» — определяют феномен позднего Гоголя. Их творческая история, связь с духовными исканиями писателя, отклики современников, критические баталии, последующая судьба в русской общественной мысли и словесной культуре — за всем этим открывается духовная Одиссея «испепеленного» Гоголя.
«При обращении ко второму тому гоголевской поэмы мы сразу же вступаем в область догадок и предположений»357, — справедливо замечает исследователь. И время начала работы над томом, и характер изменения замысла, и судьба текста, и причины двоекратного уничтожения произведения — все это уравнение со многими неизвестными, хотя «уравнением» это назвать можно с большими натяжками: слишком много во всем этом противоречий и драматических сюжетов.
Первый этап работы можно условно датировать 1843—1845 гг. После сожжения этой редакции второго тома в июле 1845 г. и духовного кризиса, пережитого Гоголем, работа над «Мертвыми душами» была возобновлена в Москве и интенсивно продолжалась в течение октября 1848-го — июня 1849 г. Затем с перерывами на перебеливание написанных глав Гоголь работает над новой редакцией поэмы почти до самой смерти. 11 февраля 1852 г., за 9 дней до смерти, том был им сожжен в Москве, в доме графа А.П. Толстого, на Никитском бульваре. Высказывалось предположение, что это могло произойти случайно, когда Гоголь избавлялся от каких-то «личных» бумаг. Но так или иначе второй том «Мертвых душ» был утрачен для русской литературы. После смерти Гоголя С.П. Шевыревым был найден автограф пяти глав, текст которых был опубликован осенью 1855 г. в виде дополнения к вышедшему тогда второму собранию сочинений писателя: Сочинения Николая Васильевича Гоголя, найденные после его смерти.
357 Смирнова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души». Л., 1974. С. 153.
Похождения Чичикова или Мертвые души. Поэма Н.В. Гоголя. Том второй (5 глав). Москва. В Университетской ипографии, 1855.
По всей вероятности, как и в первом томе, во втором было 11 глав. Мемуарные свидетельства слушателей отдельных глав из второго тома (а Гоголь, заботясь о впечатлении от своего творения и требуя замечаний, делал это неоднократно в кругу своих друзей) вносят некоторые дополнения в развитие замысла, но всё-таки все наши знания о нем базируются на опубликованных пяти главах. Известный гоголевед В.В. Гиппиус в своей работе «Творческий путь Гоголя» на основе дошедших фрагментов и воспоминаний современников попытался реконструировать сюжет второго тома. Вот этот текст (с исправлением вкравшихся неточностей, сделанных Е.А. Смирновой):
«Чичиков продолжает свои путешествия и свою авантюру. Заехав случайно к помещику Тентетникову и сблизившись с ним, он помог Тентетникову восстановить отношения с оскорбившим его генералом Бетрищевым и дочерью его Улинькой. Обманув того и другого выдумкой о глупом дядюшке, Чичиков получает в подарок от Бетрищева купчую на мертвых, а от Тентетникова даже и на живых. Он берется оповестить родственников генерала о предстоящей свадьбе Тентеникова и Улиньки. Спутником Чичикова делается скучающий помещик Платон Платонов, случайно встреченный у помещика Петуха. С ним Чичиков побывал у идеального хозяина Костанжогло, у разорившегося помещика Хлобуева, имение которого с помощью Костанжогло купил; у другого идеального хозяина — брата Платонова, у Чагравина, с женой которого у Платонова завязывается любовь; у брата генерала Бетрищева и у ВороногоДрянного — политического заговорщика, из-за связи с которым пострадал и Тентетников.
Кроме того, Чичиков побывал — уже один — у полковника Кошкарева и у действительного статского советника Леницына; у первого он неудачно, а у второго удачно пытается приобрести мертвые души. Но мертвые души здесь уже не единственная сюжетная основа. Чичиков замышляет, а частью осуществляет и другие мошенничества. Одно из них — не вполне ясно какое — было ему прощено князем — генерал-губернатором. Другое, в которое он запутал и Леницына — подделка завещания Ханасаровой, законным наследником которой был Хлобуев, — генерал-губернатор разоблачает и отправляет Чичикова в тюрьму. Но за Чичикова хлопочет идеальный богач и благотворитель — откупщик Муразов, мечтающий направить энергию Чичикова на добро (одновременно Муразов хлопочет и о Тентетникове, арестованном по делу Вороного-Дрянного, но, по-видимому, безуспешно: Тентетникова ссылают в Сибирь, и Улинька едет с ним). Чичиков на убеждения Муразова заколебался было и сам замечтал о «трудолюбивой жизни» (VII, 115), впрочем, забыв о своих добрых намерениях, лишь только плут-юрисконсульт пообещал освободить его за взятки. Освобождает Чичикова, однако, Муразов, передавший ему и приказание князя выехать из города. Князь — идеальное «значительное лицо» — обращается к чиновникам с речью — разоблачительной и увещевательной, — призывая их спасать гибнущую Россию. Какую-то роль в сюжете должен был играть и священник»358.
358 Гиппиус В.В. От Пушкина до Блока. М.; Л., 1966. С. 192—193.
Разумеется, никакая реконструкция сюжета не может передать особенности гоголевской мысли и тем более его поэтического слова. Даже дошедшие черновики пяти глав лишь обозначают некоторые новые тенденции гоголевского «разгляда мира и человека» (А. Белый). Но в совокупности с многочисленными авторскими размышлениями, щедро разбросанными в его письмах, можно говорить о новом направлении гоголевского художественного развития.
Прежде всего многочисленные герои второго тома, встретившиеся на пути Чичикова, — это в большей степени живые люди, выразители духовного поиска. В ответ на предостережения: «не пересолите добродетели» — Гоголь отвечал своему оппоненту, малоизвестному литератору К.И. Маркову: «Что же касается до II тома «М<ертвых> душ», то я не имел в виду собственно героя добродетелей. Напротив, почти все действующие лица могут назваться героями недостатков. Дело только в том, что характеры значительнее прежних и что намеренье автора было войти здесь глубже в высшее значение жизни, нами опошленной, обнаружив видней русского человека не с одной какой-либо стороны» (XIV, 152. Курсив автора).
Уже первая глава второго тома посвящена герою, которого можно назвать представителем русской интеллигенции. Вся история жизни тридцатитрехлетнего помещика Андрея Ивановича Тентетникова — это страница из романа воспитания. Его путь от иллюзий юношества, от идеальных представлений о своем предназначении и честолюбивых стремлений на поприще службы в департаменте и помещичьей деятельности до пустого времяпрепровождения, ничегонеделанья — гоголевский постскриптум к проблеме героя времени. Не случайны очевидные проекции на пушкинский «роман в стихах». Гоголевский герой, подобно самому автору, занимается «сочинением, долженствовавшим обнять всю Россию со всех точек зрения — с гражданской, политической, религиозной, философической, разрешить затруднительные задачи и вопросы, заданные ей временем, и определить ясно ее великую будущность...», но «колоссальное предприятие больше ограничивалось одним обдумыванием» (VII, 11).
Образ «идола юношей», «дива воспитателей» Александра Петровича, стоявшего у истоков воспитания и образования двенадцатилетнего мальчика, дает представление о гоголевской концепции подлинного просвещения. Соотношение двух типов педагогов: Александра Петровича, пропагандировавшего «науку жизни» и передававшего «самую душу науки», и Федора Ивановича, блюстителя внешних форм и носителя идей «мертвой науки» — определяет философию живого и мертвого начал в формировании духовного облика человека. Процесс превращения Тентетникова в «небокоптителя», его приобщения «к семейству тех людей, которые на Руси не переводятся, которым прежде имена были: увальни, лежебоки, байбаки и которых теперь, право, не знаю, как назвать» (VII, 11) — не позволяет говорить о нем как о «герое добродетелей», но сама попытка увидеть человека в полный рост, проникнуть в процесс его духовного становления и деградации позволяет сказать: «Проблема воспитания входила не только в судьбу персонажа и поэтический строй произведения, но и в душевный строй автора»359.
359 Манн Ю.В. В поисках живой души... С. 207.
Во втором томе на смену типам русской жизни пришли характеры, рассмотренные с точки зрения «своей земной должности». Герои второго тома предстают уже как деятели, но не менее важны их мысли, направленные на совершенствование окружающей жизни. Размышления Тентетникова о событиях Отечественной войны 1812 г., воссозданные в воспоминаниях Л.И. Арнольди360, экономические рецепты Костанжогло, суждения Муразова о «благоустройстве душевного имущества» и особенно речь генерал-губернатора в «Заключительной главе», где он приглашает «вспомнить долг, который на всяком месте предстоит человеку» (VII, 127), — всё это уже не «лирические отступления» автора, а сама плоть национальной субстанции. Поиск того, «кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово вперед», дает возможность Гоголю создать интеллектуальное пространство русской жизни.
360 См.: Арнольди Л.И. Мое знакомство с Гоголем // Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 485.
Такая художественная установка меняет стиль поэмы, да и, пожалуй, ее жанровые особенности. Не только редуцировано лирическое начало, но и гоголевский смех в сохранившихся главах лишь слышится в бытовых зарисовках, связанных с хлебосольством Петра Петровича Петуха и безумными прожектами «умника» Кошкарева. Как уже неоднократно отмечалось критиками и исследователями, в истории Тентетникова просматривались идеи и образы гончаровского «Обломова», деятельность Костанжогло предвосхищала характеры не только Штольца, но и деловых людей шестидесятых годов, самоотверженность и обаяние Улиньки не только рождали память о женах декабристов, но генетически соотносились с поведением тургеневских девушек, рассказ о хозяйничанье Тентетникова предварял «Утро помещика» Льва Толстого. Но, по всей вероятности, сам Гоголь почувствовал, что его «чистилище» лишалось тех ярких красок, которыми сверкал первый том. Может быть, был прав В.Г. Короленко, когда в статье «Трагедия великого юмориста» писал: «А мог он творить, пока ложная мысль не связала крылья его гениального, оздоровляющего и целебного смеха...»361 Дидактическое начало, стремление извлекать из художественных образов рецепты жизни вряд ли удовлетворяли автора «Мертвых душ». Не исключено, что Гоголь в новых авантюрах Чичикова чувствовал самоповторы, а в образах своих идеальных героев безжизненность. Одним словом, в 1845 г. второй том в его первой редакции был сожжен и начался глубокий духовный кризис писателя.
Жалобы на ухудшающееся здоровье, предчувствие неминуемой смерти привело его к созданию нового завещания, позднее включенного в «Выбранные места из переписки с друзьями». Это состояние усугублялось тем, что он «хотел насильно заставить писать себя». В письме А.О. Смирновой от апреля 1845 г. он признается: «Я мучил себя, насиловал писать, страдал тяжким страданием, видя бессилие, и несколько раз уже причинял себе болезнь таким принуждением и ничего не мог сделать, и всё выходило принужденно и дурно. И много, много раз тоска и даже чуть-чуть не отчаяние овладевали мною от этой причины» (XII, 471). Следствием этого в конце июня — начале июня 1845 г. становится решение оставить литературное поприще и уйти в монастырь. Но, как справедливо замечает исследователь: «Художническое начало побеждало в нем; кризис Гоголя — следствие глубочайшего внутреннего конфликта между духовным устремлением и творческим даром»362. Монашеству Гоголь предпочел творчество.
В октябре 1846 г. были закончены «Выбранные места из переписки с друзьями». Их появление в промежутке между сожжением первой редакции второго тома и началом работы над его новым вариантом — свидетельство того, что этой книгой Гоголь готовил себя и читателя к новому «разгляду» мира и человека, пытался обосновать свою новую позицию. «Это был, — справедливо замечает Ю.В. Манн, — как бы экстракт «нового направления», его внехудожественное, преимущественно логическое и публицистическое выражение»363. По своему значению в биографии писателя «Выбранные места...» можно соотнести с «Арабесками». Это были книги творческого самоопределения. Но если в «Арабесках» молодой Гоголь вырабатывл свою эстетическую позицию, пытался через соотношение различных наук и искусства прояснить методологию жизнетворчества, то в «Выбранных местах...» Гоголь свою жизнь, идею духовной самостоятельности и нравственной ответственности неразрывно связывает с состоянием современного мира, с судьбой России. Автор «Выбранных мест...» не случайно называет «Выбранные места...» «полезной» книгой, «моей единственной дельной книгой», «первой моей дельной книгой» и т.д. Мотив упрека-одобрения, напутствия и советы определяют проблематику и стилистику книги. «Нужно любить Россию», «Нужно проездиться по России», «Страхи и ужасы России» — названия этих глав отчетливо выявляют пафос произведения, связанный с проблемами национального развития.
361 Короленко В.Г. Собр. соч.: в 5 т. Л., 1990. Т 3. С. 602.
362 Воропаев В.А. «Сердце мое говорит, что книга моя нужна...» // Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями. М., 1990. 10.
363 Манн Ю.В. В поисках живой души... С. 240.
Появившись в эпицентре раскола русской мысли, бурных споров славянофилов и западников (см. главу «Споры»), гоголевская книга стремилась не только примирить враждующие стороны, но и предложить свое решение проблем. Главы «Просвещение», «Что такое губернаторша», «Русский помещик», «Сельский суд и расправа», «Близорукому приятелю», «Занимающему важное место», «Чей удел на земле выше», «Советы», «Напутствие» уже в своей номинации отражают эту авторскую установку. Можно без преувеличения сказать, что «Выбранные места...» открывают то направление русской общественно-философской мысли, которое можно определить заглавием книги А.И. Солженицына «Как обустроить Россию». Не случайно гоголевская книга привлекла такой интерес Льва Толстого, пытавшегося своим учением, получившим название «толстовство», изменить духовный облик России. «Очень меня заняла последнее время еще Гоголя переписка с друзьями, — писал он в конце 1887 г. — Какая удивительная вещь! За 40 лет сказано, и прекрасно сказано то, чем должна быть литература. Пошлые люди не поняли, и 40 лет лежит под спудом наш Паскаль. Я думал даже напечатать в Посреднике выбранные места из переписки»364.
Гоголевская книга по своей жанровой установке тесно связана с традицией русской эпистолярной культуры. Достаточно вспомнить «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина и «Философические письма» П.Я. Чаадаева, произведения- вероисповедания и образцы русской публицистики. Органичность эпистолярного жанра почувствовал С.Т. Аксаков, который писал: «Гоголь выражается совершенно в своих письмах; в этом отношении они гораздо важнее его печатных сочинений»365. Традиция русской православной культуры, духовной литературы определяет проповеднический пафос гоголевской книги, ее связь с жанром исповеди.
Сама композиция «Выбранных мест...» воплощает в себе «... отчетливую христианскую идею». Открывается книга «Завещанием» (чтобы напомнить каждому о смерти), заканчивается главой «Светлое Воскресенье» (чтобы напомнить каждому о Вечной Жизни»366. 33 главы гоголевского сочинения (если ввести в гоголевскую нумерацию «Предисловие») — проекция на сакральную дату жизни Иисуса Христа. Одним словом, религиозное направление гоголевской мысли не подлежит сомнению. Нравственное очищение мира и человека поздний Гоголь тесно связывал с идеями православия.
Но важно подчеркнуть, что эту книгу писал художник, автор сожженного второго тома «Мертвых душ». Поэтому не лишена оснований мысль Е.А. Смирновой о том, что даже количество статей в «Выбранных местах...» соотносится с общим замыслом трехтомного творения Гоголя и с «мистикой чисел» в «Божественной комедии» Данте367. В этом смысле гоголевская книга — пролог к продолжению работы над вторым томом, стремление обосновать свою общественную и эстетическую позицию, своеобразный «пробный шар: Гоголь хотел узнать, как отнесется к «новому направлению» русский читатель и русское общество»368. В этом отношении далеко не случаен такой мощный пласт эстетической рефлексии в «Выбранных местах...» 10 глав книги, по своему объему вполне соотносимые с остальными, — обращены к проблемам русской культуры, к ее различным проявлениям. Уже одно перечисление этих глав: «О том, что такое слово», «Чтения русских поэтов перед публикою», «Об Одиссее, переводимой Жуковским», «О лиризме наших поэтов», «Карамзин», «О театре, об одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности», «Предметы для лирического поэта в нынешнее время», «Четыре письма к разным лицам по поводу «Мертвых душ»», «Исторический живописец Иванов», «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» — свидетельствует о масштабе гоголевского разговора об искусстве вообще, о его сегодняшнем состоянии, о своеобразии русской культуры, о проблемах собственного творчества.
364 Толстой Л.Н. Поли. собр. соч. М., 1953. Т 64. С. 98—99.
365 Аксаков С.Т. История моего знакомства с Гоголем. М., 1960.
366 Воропаев В.А. Указ. соч. С. 22.
367 Смирнова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души». С. 158.
368 Манн Ю.В. В поисках живой души... С. 240.
Лейтмотивом этого разговора становится проблема Слова и ответственности художника за его предназначение и воздействие на мир и человека. Опираясь на слова Пушкина «Слова поэта суть уже его дела», в статье с программным заглавием «О том, что такое слово» Гоголь подчеркивает: «Поэт на поприще слова должен быть так же безукоризнен, как и всякий другой на своем поприще» (VIII, 229). Идея служения, поприща сопрягает в гоголевском сознании образ гражданина и писателя. Поистине для него «Жизнь и Поэзия одно». Но этот афоризм друга и наставника В.А. Жуковского наполняется реальным содержанием общественной жизни России и своей собственной поэтической судьбы.
В атмосфере споров о путях развития России, идеализации православия и русского человека в славянофильских теориях Гоголь, не утратив веры в живую душу нации, предостерегает от всяких крайностей великодержавного шовинизма. В заключительной главе книги он пишет: «Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Ничего мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней всех их. «Хуже мы всех прочих» — вот что мы должны говорить о себе. <...> Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и нести в себя всё, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней» (VIII, 417). Здесь, как и во всей книге, Гоголь ищет пути и средства духовного преобразования нации и каждого русского человека.
Гоголевская книга как вероисповедание вся соткана из противоречий. Ратуя за духовное совершенствование нации и человека, ее автор пытается реформировать все государственные институты России, найти рецепты для каждого сословия русской общественной жизни, нередко игнорируя причинноследственные связи. Его суждения о крепостном праве, самодержавии, православии грешат утопизмом, который не мог не вызвать раздражения радикальных деятелей эпохи и представителей славянофильства. Противоречивое отношение эти идеи вызывали и в среде духовенства.
История споров вокруг «Выбранных мест...» — это зеркало русской общественно-философской мысли 1840-х—1910-х годов. Начиная с Белинского каждый из критиков гоголевской книги пытался увидеть в ней то, что противоречило или отвечало его взглядам, так сказать, примерял ее идеи на себя. И это свидетельство актуальности «Выбранных мест...» для русской общественной мысли. Книга поистине стала ее катализатором, провоцируя размышления над сакральным вопросом: «Русь, куда ж несешься ты?» После Октябрьской революции 1917 г. гоголевская книга по существу был предана анафеме как реакционная и вредная. Ее возвращение к читателю и новое прочтение произошло лишь в 1990-е годы.
«Выбранные места...» не принесли успокоения душе ее автора. В «Авторской исповеди», своеобразном постскриптуме к «Выбранным местам...», Гоголь вновь и вновь возвращается к своей книге, пытаясь объяснить ее критикам, да и самому себе. Но прежде всего он пытается всмотреться в свой творческий путь и осмыслить свое предназначенье. «Предмет мой была современность и жизнь в ее нынешнем быту, может быть, оттого, что ум мой был всегда наклонен к существенности и к пользе, более осязательной. Чем далее, тем более усиливалось во мне желанье быть писателем современным» (VIII, 449) — это признание активизировало гоголевское сознание на возвращение ко второму тому. Он пытается с помощью друзей и просто мыслящих современников, читателей первого тома «Мертвых душ» заняться коллективной работой по собиранию, обобщению материалов о современном состоянии России. В «переходное время», считает он, «заметно стремленье преобразовывать, поправлять, исправлять и вообще торопиться средствами противу всякого зла» (VIII, 448). И как следствие этой деятельности — возвращение к новой редакции второго тома. В конце 1848 г. Гоголь приступает к этому труду. Трудно со всей определенностью говорить о принципиальном различии двух вариантов второго тома, говорить о воздействии на новый текст идей «Выбранных мест...». Сожжение накануне смерти второго тома позволяет думать, что творческого удовлетворения от своей работы автор не получил.
Вся творческая жизнь Гоголя — служение искусству, утверждение особой роли литературы и миссии художника в жизни общества. «Поэт в России больше чем поэт» — наверное, Гоголь сполна заплатил за эту иллюзию. Но он же научил русскую литературу ставить те вопросы, которые активизировали общественное сознание и приучали русское общество верить Слову писателя. Его художественный гений, его открытия навсегда вошли в сокровищницу русской словесной культуры.