Поиски Жуковского начала 1830-х годов в области форм повествования, принципов организации стиха остро выдвинули
в его эстетике вопрос о соотношении поэзии и прозы, стихов и прозаического повествования. Для русской литературы этого времени проблема поэзии и прозы приобретает особое значение. Создание целой группы стихотворных переложений прозаических произведений — характерный эпизод в творческой биографии Жуковского начала 1830-годов. В эпоху расцвета русской прозы Жуковский пытается внести новое в формы стихотворного повествования, обогатить поэтический язык. Используя достижения романтической прозы, безыскусственных рассказов Гебеля и фольклорных сказаний, он идет по пути эпизации, усиливает повествовательное начало в ней.
Тенденция к выявлению эпических возможностей поэзии, к сближению поэзии и прозы в стихотворных переложениях получит свое дальнейшее развитие в опытах Жуковского 1830-х годов, в частности в его «старинной повести» «Ундина», одном из значительных и характерных произведений поэта.
Прозаическая повесть Ламотт-Фуке — стилизация под средневековую сказку. Этим определяются некоторые черты ее поэтики. Прежде всего бросается в глаза очевидная нарочитость в передаче наивного мировосприятия героев. Фуке лаконичен в раскрытии их внутреннего мира, грубоват в выражении чувств. Он стремится к известному «опрощению» языка. Фантастическая история воссоздается им как естественная часть тогдашней жизни. Сама стихия водного потока, вечного движения волн и подвижность, изменчивость Ундины в повести малодинамичны, так как предстают в статичных картинах отдаленной от автора жизни. Дистанция между автором-стилизатором и изображенной жизнью столь значительна, что легенда живет по каким-то своим законам. Автор смотрит на все события чуть-чуть свысока, ощущая силу своей авторской воли и свое умственное превосходство над героями.
По всей вероятности, Жуковского повесть Фуке вначале привлекла как благодатный материал для баллады. История трагической любви, синтез фантастического и реального, острота действия, богатые возможности для пейзажных зарисовок — все это вполне соотносилось с балладным миром Жуковского. Но и объем повести Фуке, и характер патриархально-простодушных сцен из жизни рыбака, и соотношение трех психологии героев требовали другой формы. Обращение к прозаическому пересказу повести обозначило поиск более адекватной, чем баллада, формы переложения «Ундины». Быстрый отказ от идеи прозаического перевода глубоко показателен: в период своих первых гекзаметрических опытов Жуковский серьезно задумывается над возможностью передачи прозы с помощью поэтических средств.
Прежде всего очевидна установка Жуковского на стихотворный эпос. Повествовательная стихия гекзаметра способствует особой размеренности, плавности рассказа. Жуковский сознательно идет к осуществлению своего принципа: «чтобы рассказ, несмотря на затруднение метра, лился как простая, непринужденная речь». В самом тексте «Ундины» поэт настойчиво подчеркивает, где это возможно, установку на повествовательность. «Теперь ты расскажешь повесть свою», «с просьбой, чтоб начал рассказ свой», «рассказ свой так продолжал», «кончил рассказ свой», «говорил о том, как <...>, как <...>, как <...> », «так говоря», «и так он продолжал», «слушая нашу повесть», «чудную повесть любили прохожим рассказывать» — все эти рудименты сказовой формы в «Ундине» способствуют известной объективации повествования. Унифицированно название всех глав. В них дана именно установка на повествование: «О том, как...», «О том, что...» и т.д.
Вся история драматической судьбы героини предстает в живых рассказах, сопровождаемых характерными примечаниями: «в самом деле», «правда», «словом сказать», «вот как это случилось», «вот что стояло в записке» и т.д. Установка на живую разговорную речь активно проявляется в использовании не только различных форм диалога, но и в обилии глаголов говорения. Стремление к воссозданию живого потока рассказа способствует общей динамике рассказа.
Жуковский заставляет активно двигаться стилизованные и оттого несколько статичные картины Фуке, заполняя все пространство повести буквально водоворотом глаголов и глагольных форм. Бурлящая водная стихия материализуется в потоке глаголов. Вот лишь один пример: «...и поверхность Дуная // Вся как будто бы прыгала, вся сверкала глазами, // Щелкала множеством зуб, хохотала, гремела, шипела. // Шикала...». Столь же содержательна глагольная сгущенность в передаче настроений Ундины и Струя: «...и их обнимала // С лаской сердечной она, просила прощенья, смеялась, // Плакала, милыя все имена им давала» или «...и он беспрестанно // Их поправлял, закидывал на руку полы, вертелся, // Прыгал...»
Эпическое начало выявляется все определеннее в последних главах переложения, созданных уже в 1835—1836 гг. Здесь очевидно стремление к лаконизму повествования, к обнажению события. Вот лишь одна картина из 14-й главы: «Рыцарь сел с Бертальдою в фуру, коня привязали // Сзади, бичом захлопал погонщик, дернули дружно // Лошади, фура поехала...» (V, 89). Жуковский добивается здесь предельной простоты стихотворной речи, приближаясь к прозаическим ритмам пушкинской прозы.
Эта глава, рассказывающая о драматических событиях в Черной долине, намечает новое качество стихотворного эпоса Жуковского — последовательное раскрытие действия, события. Вся картина страшной ночи даже в своей цветовой гамме обнаруживает графическую четкость рисунка. Черный и белый цвета, сочетаясь и контрастируя, воссоздают борьбу света и тьмы в природе и человеческих чувствах. «Черной долины», «черен поток», «черной, тяжкой тучей», «белое что-то в потемках», «белый образ из черной тьмы», «в потемках <...> белые лошади», «в белом плаще», «белой холстиной», «с моими белыми», «белым голубем» — этот последовательно выписанный ряд цветовых пятен не заслоняет общего действия, а лишь создаст необходимый фон.
Событие выявляется поэтом во всей последовательности протекания, что подчеркивается постоянным напоминанием о времени: «засветло встретиться он торопился», «напрасно не тратить времени», «тою порою», «было так уж темно», «с этой минуты», «час от часу», «в то же время», «и вдруг», «скоро», «не время было расспрашивать» и т.д.
Эпическое движение событий в «Ундине» Жуковский передает и с помощью системы присоединительных конструкций.
Анафорические союзы «и», «что», «как» воссоздают поток мысли, раздробляют события-состояния и в то же время соединяют их в единую повествовательную цепь. В пределах часто одного длинного предложения он стремится выразить процесс сцепления мыслей и чувств, ввести их в общую атмосферу окружающей жизни. 10—15 стихов, составляющих такие предложения- периоды, вмещают развитие события, сочетают мозаику движущихся картин. В одном случае (например, описание подземной области гномов в IV гл.) на глазах читателя рождается фантастический калейдоскоп «кипящей стихии», в другом — панорама многолюдной жизни (описание ночного города в Х гл.), в третьем — как в замедленной съемке воссоздается весь процесс медленных переходов из одного состояния в другое (сцена гибели Ундины в XV гл., сон рыцаря в XVII). Поэт с помощью этого приема повествования добивается зримости всего события, его своеобразной объемности. Вот характерный пример:
Странное что-то чувствовал рыцарь, скитаясь во мраке
Ночи, под шумом бури, один, в бесполезном исканьи:
Снова стало казаться ему, что Ундина лишь призрак,
В темном лесу его обманувший, была; и при свисте
Вихря, при громе воды, при треске деревьев, при чудном
Всей за минуту столь мирно-прекрасной страны превращеньи,
Начал он думать, что море, луг, источник, рыбачья
Хижина, старый рыбак и все, что с ним ни случилось,
Было обман; но жалобный крик старика, зовущий Ундину,
Всё ему издали слышался...
Три прозаических предложения повести Фуке Жуковский преобразовал в одно поэтическое. Предельно распространив обстоятельства действия, детализировав мысли и чувства, поэт передает душевную сумятицу героя, подчеркнутую буйством природы. Человек и природа у Жуковского столь тесно слиты, что их взаимодействие органично. Включая жизнь человека в жизнь природы, Жуковский более последовательно, чем немецкий романтик, раскрывает целостность бытия. Романтический конфликт цивилизации, индивидуализма и природы, альтруизма лишь острее выявляет эпическую устойчивость мира природы, нравственную его основу.
Эпическое содержание «Ундины» Жуковского определяется целым рядом взаимосвязанных компонентов: характером стиха, ритмом, синтаксисом, типом действия-события, особенностями повествовательно-сказового начала и т.д. Но, пожалуй, важнейшее — единство мироощущения, какая-то магия настроения. Это хорошо почувствовали уже первые читатели «Ундины». Герцен, прочитав только что вышедшую отдельным изданием повесть, .писал в июне 1837 г. Н.А. Захарьиной: «Как хорош, как юн его гений!»68. Н.М. Языков посвятил повести целое стихотворение под названием «Ундина», где, говоря о воздействии повести на читателя, замечает: «<...> читай Жуковского «Ундину»: она тебя займет и освежит...»69. Об этом же ощущении свежести и юности говорили и критики — П.А. Плетнев, В.Г. Белинский. Позднее М. Цветаева и А. Блок70 связывали с «Ундиной» настроение нравственного освежения.
68 Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1961. Т 21. С. 179.
69 Языков H.M. Собр. стихотворений (Библиотека поэта). М.; Л., 1948. С. 244.
70 «Вчера я перечитал ночью «Ундину» Жуковского... — писал Блок в 1903 г., — и почувствовал, что бывает на свете, что надо вспомнить и чему служить» (Александр Блок. Письма к жене // Лит. наследство. М., 1978. Т 89. С. 129—130. Выделено Блоком).
Художественное воздействие «Ундины» определяется многими факторами, но едва ли не важнейший среди них — оригинальный синтез эпического и лирического начал. Ритм сказового гекзаметра, простота рассказа, психологическая детализация, универсализм мышления придают произведению повествовательность и эпическую целостность. Жуковский умело воссоздает неторопливое движение эпического события. Но стихотворный эпос Жуковского глубоко субъективен. «Циркуляция лиризма», материализованная в голосе автора, в сердечном тоне, ощутима во всем художественном организме повести. Лирический поток с такой силой охватывает повествование, ход событий, что превращает гекзаметр в чистую музыку, событие — в настроение. Эпическое состояние мира от этого не разрушается, а обретает дополнительную поэтическую емкость, психологическую процессуальность. Вот два отрывка, взятые из непрерывного сюжетного повествования:
<...> а крепче, все крепче к нему прижимаясь,
Плакала, плакала тихо, плакала долго, как будто
Выплакать душу хотела; и быстро, быстро лияся,
Слезы ее проникали рыцарю в очи и с сладкой
Болью к нему заливалися в грудь...
И еще:
Лебеди снова со звоном, со стоном, начали веять,
Начали реять; и снова рыцарю видеться стало,
Будто летит он, летит над горами, летит над водами,
Будто на замок Рингштеттен слетел и будто проснулся.
Синтез лирического и эпического принципиально важен для творчества Жуковского 1830-х годов. Поэт-романтик на пути к эпосу остается верен лирике как форме выражения авторской субъективности. Стихотворные переложения западноевропейской прозы, в особенности «старинная повесть» «Ундина», обозначили и эволюцию лирических форм, и путь русского поэта к эпосу.