Крылов, и в этом было его главное открытие, вписал традиционный жанр в новые веяния времени, в новый поэтический контекст. Он почувствовал возможность «приручить» басню, т.е. сделать ее формой индивидуального, личностного сознания. Постепенно, но настойчиво он начинает внедрять в ее содержание, а затем и в ее поэтический строй свое «я». Уже в первой книге «я» входит в повествовательную структуру как субъект рассказа: «А я скажу...», «Мне хочется невеждам не во гнев, // Весьма старинное напомнить мненье...», «Я слышал — правда ль?», «Я приведу пример», «Я басней доказать ее намерен вам», «Послушай басенки моей...», «Вы эту басенку прочтите...». «Басня моя», «басенка моя» — это сфера личностного выражения, продолжение самой жизни.
Перефразируя известные слова Жуковского «Жизнь и Поэзия одно», можно сказать, что Крылов уравнял в правах жизнь, поэзию и басню. Поэтому для него басня — это «пример», «история», «совет», «зеркало», «сравненье и урок», «рассужденье», «быль». Баснописец входит в активный контакт с читателем: «Красавицы! слыхал я много раз...», «Читатель, будь ты сам судьею...», «Отцы и матери! вам басни сей урок...», «Читатель говорит...», «Читатель! Я бы был не прав кругом...», «Мой милый друг, тебе теперь я молвлю речь...», «Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою?», «Читатель, истину любя, // Примолвлю к басне я, и то не от себя...», «Вам пояснить рассказ мой я готов...»
Происходит своеобразная приватизация басенных персонажей, которые становятся частью этого мира, друзьями баснописца: «мой певец», «мой бедняжка Соловей», «моя Лиса», «мой Осёл» и т.д. Кредит доверия был получен: в сознании читателя формируется образ баснописца-друга, приятеля, мудрого советчика, сочувственника бессильным и беззащитным, критика глупости и разоблачителя социальных пороков, не боящегося гнева сильных мира сего. Пространство басни как аналога жизни интимизируется, очеловечивается через образ рассказчика. В басне «Плотичка» (1825) Крылов не боится уже говорить от своего лица:
Теперь я старе становлюсь:
Погода к осени дождливей,
А люди к старости болтливей...
Одним словом, как и в лирике пушкинской эпохи в центре басенного повествования оказывается оригинальный образ лирического героя, который постепенно получает имя-прозвище — «дедушка Крылов». И оно совмещает в себе реального человека и его маску — мудреца, старшего родственника, учителя жизни.
На пятидесятилетнем юбилее баснописца 2 февраля 1838 г., в котором участвовали все известные петербургские литературы, В.А. Жуковский поставил его в один ряд с недавно погибшим Пушкиным, а Вяземский в куплетах на музыку М.Ю. Виельгорского шестикратно повторял:
Длись счастливою судьбою Нить любезных нам годов!
Здравствуй с милою женою,
Здравствуй, дедушка Крылов!133
133 Вяземский П.А. Стихотворения. Л., 1986. С. 262—264.
В роли «милой жены» выступала басенная Муза, а Крылов
... баснями себя прославил,
И слава эта — наша быль.
И не забудут этой были,
Пока по-русски говорят:
Ее давно мы затвердили,
Ее и внуки затвердят.
И хотя внуки еще только предполагались, образ дедушки Крылова уже прочно вошел в русское культурное сознание.
Крылов не просто интимизировал традиционный жанр; он придал ему почти лирическое звучание. Не случайно в своей статье «О басне и баснях Крылова», написанной сразу же после выхода первой басенной книги Крылова, В.А. Жуковский настойчиво подчеркивал талант Крылова-стихотворца, его поэтический дар, легкость стиля. «Крылов <...> заслуживает имя стихотворца оригинального. Слог басен его вообще легок, чист и всегда приятен», «Между тем какая поэзия! Я разумею здесь под словом поэзия искусство представлять предметы так живо, что они кажутся присутственными»134 — эти и многие другие суждения великого русского лирика вполне отражают соответствие басенного творчества Крылова общему направлению русской поэзии Золотого века.
134 Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 190, 195.
На плече дедушки Крылова как символ лирического подтекста его басен сидел Соловей, который в сознании баснописца соотносился с его образом. Эта «соловьиная песнь» Крылова непосредственно звучит в таких баснях, как «Осёл и Соловей», «Кошка и Соловей», «Соловьи». В первой из них описывается искусство Соловья:
Тут Соловей являть свое искусство стал:
Защелкал, засвистал
На тысячу ладов, тянул, переливался;
То нежно он ослабевал
И томной вдалеке свирелью отдавался,
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.
И это описание своим лиризмом не уступит знаменитой песне Дельвига «Соловей». Но по законам жанра эта песнь Соловья получает ослиную оценку:
А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом;
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился.
«Мой бедный Соловей» Крылова — персонаж почти автобиографический. Цензурные мытарства его басен, насмешки над односторонностью его таланта, попытка посадить его в клетку условностей — всё это наполняет образ Соловья драматическими моментами. В басне «Кошка и Соловей», оказавшись в когтях у Кошки, которая ханжески умоляет «соловушку спеть что-нибудь», Соловей «только что пищал». Дедушка Крылов завершает басню не моралью, а выстраданною житейской мудростью:
Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою?
Худые песни Соловью В когтях у Кошки.
Соловей дедушки Крылова влетает и мир тех басен, где он не является главным персонажем. Он произносит суд: «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь» («Квартет»). В «хоре громких соловьев», одописцев, прославителей царских деяний он намеренно становится «робким Чижом», чтобы сохранить свою независимость:
Так я крушуся и жалею,
Что лиры Пиндара мне не дано в удел:
Я б Александра пел.
Дедушка Крылов и Соловей — две грани одного образа, басенного лирического героя, его, так сказать, человеческий и пернатый облик, что соответствует структуре басенного персонажа. Но дедушка Крылов и сам становится Соловьем русской басни, так как традиционный жанр, нередко прозаический, в контексте и атмосфере эпохи русского Ренессанса и Золотого века русской поэзии приобрел у него новую мелодику и новые формы личностного сознания.
Крылов был персонажем многочисленных анекдотов. Он во многом сознательно формировал в общественном восприятии образ ленивца праздного, простодушного и рассеянного, беззаботного чудака. Но это была маска и поза, чтобы укрыться от назойливого любопытства толпы, скрыться от глаз всевидящей цензуры. Это была своеобразная русская игра в «подкидного дурака», в сказочного Иванушку-дурачка. Это поведение очень хорошо почувствовал Вяземский, который писал: «Крылов был вовсе не беззаботный, рассеянный и до ребячества простосердечный Лафонтен, каким слывет он у нас <...> но во всем и всегда был он, что называется, себе на уме. <...> Но басни и были именно призванием его, как по врожденному дарованию — о котором он сам даже как будто не догадывался, — так и по трудной житейской школе, чрез которую он прошел. Здесь и мог он вполне быть себе на уме; здесь мог он многое говорить, не проговариваясь, мог под личиною зверя касаться вопросов, обстоятельств, личностей, до которых, может быть, не хватило бы духа у него прямо доходить»135.
135 И.А. Крылов в воспоминаниях современников. М., 1982. С. 174—175.
Дедушка Крылов был хозяином в своем басенном царстве- государстве. В отличие от предшественников он повысил статус своих звериных персонажей. Из атмосферы общечеловеческих, морально-дидактических ценностей они перешли в мир национального социума, русского общественно-политического устройства. Они уже были не только злые и добрые, хитрые и глупые. Они были хоть и животные, но все-таки в человеческих масках или наоборот — люди в звериных масках, да еще с вполне конкретно-историческим и социальным обликом. Басенный мир Крылова — это русский маскарад 1810—1830-х годов. Добряк, дедушка Крылов правил бал на этом маскараде, выстраивая свой мир по законам реальной жизни и национального бытия.