Крылов уже в первых баснях почувствовал возможности жанра в области повествовательного и драматического искусства. Внедрив в рассказ и сценку своего лирическое «я», он превратил басню в синтез эпоса, лирики и драмы. Вспомним структуру повествования в хрестоматийной басне Крылова «Слон и Моська». Сначала эпическая, как в замедленной съемке, эксозиция:
ПО улицам СлОна вОдили,
Как виднО напОказ —
ИзвестнО, что СлОны в дикОвинку у нас —
Так за СлОнОм тОлпы зевак хОдили.
Двенадцатикратное «О» в четверостишии зрительно воссоздает образ толпы зевак с открытыми ртами и вырывающимся из них возгласом: «О!»
И вдруг резкая смена ритма, интонации, звукового строя повествования:
Увидевши Слона, ну на него метаться,
И лаять, и визжать, и рваться,
Ну, так и лезет в драку с ним.
Удивленная толпа от неожиданности закрывает рот: только в первом стихе как отзвук предыдущего впечатления одно «о», а далее на первый план, заполняя все пространство, выходит Моська. Ее метания, визги, лай, суета, инструментованные свистяще-шипящими звуками: ш, с, з, ж, зж и напоминающим рычание звуком р, обилие глаголов — ведут к смене декораций, перебивке ритма. И далее следует сценка-диалог благоразумной безымянной шавки и безрассудной на первый взгляд, но вполне расчетливой Моськи, которая своей репликой и завершает басню:
Пускай же говорят собаки:
“Ай, Моська! знать она сильна,
Что лает на Слона!»
За кулисами этой истории-сценки стоит режиссер и автор одновременно — дедушка Крылов. В двадцать стихов разностопного ямба (от одностопного до шестистопного) он уложил всю свою «маленькую комедийку» (как точно определил жанровую природу басен Крылова Гоголь) и, кажется, лишил себя слова. Но это только кажется. Вся поэтическая организация текста, его ритмико-интонационный звуковой строй — дело его рук и ума. Имитация бурной деятельности при отсутствии подлинно созидательного начала, сотворение дутого величия — определяющая мысль крыловской басни. В басне отсутствует мораль, характерная и почти неизбежная принадлежность жанра. И это не случайность, а тенденция, которая обретает у Крылова черты закономерности.
Около 40% басен Крылова (примерно 80 из 198) лишены морали как структурного элемента. Нередко она растворяется в самом тексте как голос одного из персонажей (ср., например, слова Соловья в басне «Квартет»). Любопытно, что редукция морали сопровождается минус-приемом, т.е. сознательным ее устранением. Так, басня «Гуси» заканчивается характерным для морали графическим отделелением последнего двустишия от основного текста, но мораль оказывается без морали:
Баснь эту можно бы и боле пояснить —
Да чтоб гусей не раздразнить.
В устах дедушки Крылова мораль лишается своего дидактико-назидательного смысла. Она становится не привеском и нравоучением, а выражением народной мудрости, уроком жизни. Поэтому она утрачивает свою финальную закрепленность и свободно разгуливает по всему басенному пространству, то предвосхищая основной рассказ, то внедряясь в него, то исчезая вообще. Она подвижна, изменчива, непредсказуема, шутливо-иронична, игрива, пуглива, как сама жизнь.
Еще Гоголь обратил внимание на органическую связь басен Крылова с пословицей: «Это наша крепкая русская голова, тот самый ум, который сродни уму наших пословиц...»139 И развивая эту мысль, писал: «...наши пословицы значительнее пословиц всех других народов. Сверх полноты мыслей, уже в самом образе выраженья в них отразилось много народных свойств наших; в них всё есть: издевка, насмешка, попрек, словом — всё шевелящее и задирающее за живое; как стоглазый Аргус, глядит из них каждая на человека. <...> Отсюда-то ведет свое происхождение Крылов»140.
Крылов, активно опираясь на арсенал народной мудрости (вспомним: «Пей, да дело разумей», «С разбором выбирай друзей», «Что ты посеял, то и жни», «Попался, как ворона, в суп», «...ласточка одна не делает весны» и др.), превращает пословицу в сгусток народной мудрости. Развивая ее в басенном сюжете, он наполняет ее плотью самой жизни.
139 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. Т VIII. С. 392.
140 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. Т VIII. С. 392.
Трансформация басенного канона особенно проявилась в самом складе речи повествователя. Дедушка Крылов в отличие от своих предшественников, прежде всего отечественных, говорит от имени народа и складом народной речи. Вот для сравнения четыре варианта экспозиции басни «Стрекоза и Муравей»:
А.П. Сумароков «Стрекоза»
В зимне время подаянья
Просит жалко Стрекоза
И заплаканны глаза
Тяжкова ее страданья
Представляют вид.
И.И. Хемницер «Стрекоза»
Всё лето стрекоза в то только и жила,
Что пела;
А как зима пришла,
Так хлеба ничего в запасе не имела.
Ю.А. Нелединский- Мелецкий «Стрекоза»
Лето целое жужжала
Стрекоза, не знав забот;
А зима когда настала,
Так и нечего взять в рот.
Нет в запасе, нет ни крошки;
Нет ни червячка, ни мошки.
И.А. Крылов «Стрекоза и Муравей»
Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол, и дом.
Н.Л. Степанов блестяще раскрыл идеологию басен всех четырех авторов, их отношение к героям, новаторство Крылова141. Приведенные фрагменты-зачины передают природу этого новаторства. То, что у предшественников Крылова было общим местом, сколком с басни французского поэта Лафонтена «La Cigale et la Fourmi» (“Цикада и Муравей»), у Крылова обрело аромат народного стиля, близкого к фольклорному. Что ни стих, то образ из арсенала национального мышления. «Попрыгунья Стрекоза», «лето красное», «чисто поле», «светлые дни» — через систему постоянных эпитетов воссоздан устойчивый мир народных понятий и ценностей, которые принадлежат не Стрекозе, а Муравью, находящемуся вне ценностного пространства предшественников Крылова. «Зима катит в глаза», «Помертвело чисто поле» — это уже плод творческой фантазии баснописца, но такой образной выразительности и силы, что фольклор позаимствует их у дедушки Крылова.
141 Степанов Н.Л. И.А. Крылов: Жизнь и творчество. М., 1958. С. 321—326.
Баснописец Крылов как носитель индивидуального лирического сознания раскрепощен во всем: и в мироустройстве, и в характеристике «народа действующих лиц», и в повествовательной манере, и в формулировке морали, в языке и стиле.
Говоря о стихе крыловской басни, М. Штокмар дал сравнительную таблицу стопности у поэтов XIX в., пользовавшихся вольным, разностопным ямбом. Статистика такова: шестистопных стихов у Крылова — 42,7%, пятистопных — 15,7%, четырехстопных — 28,8%, трехстопных — 8,5%, двухстопных — 3,1%, одностопных — 1,2% 142.
142 Штокмар М. Вольный стих XIX в. // Ars Poetica. Сборник 2. М., 1928. С. 139.
Но примерно такая же картина наблюдается в лирическом репертуаре других поэтов-современников Крылова — Жуковского, Батюшкова, Дмитриева, А. Измайлова, Грибоедова, автора комедии «Горе от ума». Так что дело тут не только в цифрах и количественных показателях. Важен ритм и смысл, игра в стих. Крылов буквально купается в своих разностопных ямбах. Он их поистине выпускает на свободу, делает вольными. Он акцентирует стихом мысль, с его помощью меняет ритм повествования, выделяет графически темп речи персонажа, отделяет эпическое повествование от драматической сценки. Одним словом, умело дирижирует музыкой стиха, создавая свои басенные партитуры. И здесь стих оказывается в сцеплении и переплетении с интонацией, с каждым словом, с звукообразом и рифмой. И примеры здесь можно приводить бесконечно; что ни басня, то своя стиховая партитура. Вспомним перебивы стиха, его рисунок в «Слоне и Моське»: диалог статики важно идущего Слона и мнимой динамики путающейся под ногами, визгливой и мечущейся Моськи. Или пение Соловья в басне «Осёл и Соловей», где что ни стих, то соревнование глаголов, их перекличка в рифме (переливался — отдавался — рассыпался — любовался — улыбался), и это воссоздает иллюзию соловьиной трели. А вот начало «Квартета»:
Проказница-Мартышка
Осёл,
Козёл,
Да косолапый Мишка
Затеяли сыграть Квартет.
Достали нот, баса, альта, две скрипки
И сели на лужок под липки, —
Пленять своим искусством свет.
Ударили в смычки, дерут, а толку нет.
Партитура Крылова-баснописца имеет следующий графический рисунок:
Три стихотворных предложения, четко обозначенные точками, включают 9 стихов разной стопности (от 1 до 6). Предложения различной длины: первое (пять стихов) — презентация участников Квартета; второе (три стиха) — подготовка к действу; третье (один стих) — его итог. Длинный разбег — короткий финиш. Представление музыкантов — игра стихом: и опоясывающая рифма первого и четвертого стиха, и смежная второго и третьего акцентированы комбинацией четырехстопного и одностопного ямба. Если Мартышка (в первоначальном варианте — «затейница») и Мишка еще заслуживают эпитетов, то Осёл и Козёл номинированы без комментариев. Стих скачет и резвится (еще Жуковский, говоря о басне Крылова «Пустынник и Мужик», тонко заметил: «Стихи летают вместе с мухою»143), отражая настроение рассказчика, чтобы уже дальше в драматической сценке споров о том, «кому и как сидеть», вновь через комбинаторику разностопных ямбов передать ту же какофонию звучания. И наконец от имени Соловья в плавном течении его стихотворной речи выносится приговор музыкантам: «А вы, друзья, как ни садитесь, // Всё в музыканты не годитесь». Разностопные ямбы Крылова воссоздают живую интонацию разговорной, устной речи, разрушают искусственность стихотворной речи. В «школе гармонической точности» Пушкина для Крылова нашлось бы свое место.
143 Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 196.
«Словом — всюду у него Русь и пахнет Русью. Всякая басня его имеет, сверх того, историческое происхождение. Несмотря на свою неторопливость и, по-видимому, равнодушие к событиям современным, поэт, однако же, следил всякое событие внутри государства; на всё подавал свой голос и в голосе этом слышалась разумная середина, примиряющий третейский суд, которым так силен русский ум, когда достигает до своего полного совершенства. <...> Ни один из поэтов не умел сделать свою мысль так ощутительной и выражаться так доступно всем, как Крылов. Поэт и мудрец слились в нем воедино»144 — к этим гоголевским словам трудно что-либо еще добавить. В истории же русской словесной культуры Крылов-баснописец так и остался непревзойденной вершиной, а его басни стали нашей живой и востребованной классикой.
144 Гоголь Н.В. Поли. собр. соч. Т VIII. С. 393—394.