Годы учебы Пушкина в Лицее — это его поэтическая школа. Здесь на уроках словесности он писал стихи на заданные темы, здесь апробировал свои творения в лицейских рукописных журналах и на слушателях, друзьях-лицеистах, некоторые из которых не только писали стихи, но и позднее стали профессиональными поэтами (Дельвиг, Кюхельбекер, Илличевский). Здесь опубликовал первые свои произведения: первое печатное произведение — «К другу стихотворцу» (журнал «Вестник Европы», 1814, №13 — вышло в свет 4 июля за подписью Александр Н.к.ш.п.), здесь получил благословение Державина и поддержку Жуковского и Вяземского. Одним словом, как он и сам напишет позднее в VIII главе «Евгения Онегина»:
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне (5, 165).
Это раннее осознание своего призвания и предназначения определяет своеобразие лицейской лирики Пушкина. Конечно, это период самоопределения. И юный поэт перебирает все известные поэтические жанры, известные стили, опирается на традицию русской поэзии. В его текстах оживают мифологические сюжеты («Рассудок и любовь», «Лаиса Венере, посвящая ей свое зеркало», «Леда», «Гроб Анакреона», оссианические («Кольна», «Эвлега», «Осгар»), фольклорные мелодии («Казак», «Романе»), ощутимы анакреонтические мотивы («Вода и вино», «Блаженство», «Пирующие студенты»). Он не чужд свободолюбивых и патриотических чувств («Лицинию», «Воспоминания в Царском Селе»), обращается к современной истории («Наполеон на Эльбе»). Дружеские послания, мадригалы, эпиграммы, элегии, романсы, кантаты, «Философическая ода», эпитафия — все это присутствует в его лирическом репертуаре.
По остроумному замечанию А. Синявского, «на тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в большую поэзию и произвел переворот»153. Этот переворот был связан прежде всего с открытостью души «всем впечатленьям бытия» и какой-то особой легкостью стиха. Он воспевает огонь любви: «трепещу, томлюсь, немею», в многочисленных посланиях к друзьям («Князю А.М. Горчакову», «К Н.Г. Ломоносову», «К Пущину», «Дельвигу», «Послание к Юдину», «Друзьям», «Товарищам»), к лицейскому учителю А.И. Галичу формирует мифологию лицейского братства, в последние лицейские годы скорбит об увядающей молодости и даже «видит смерть». Отрок-юноша переживает в стихах все те чувства, которые были положены ему по возрасту.
153 Синявский А.Д. Прогулки с Пушкиным // Терц Абрам (Андрей Синявский). Собр. соч.: в 2 т. М., 1992. Т 1. С. 346.
Но он их переживает не как все. Он Поэт, и это главное. Почти с первых шагов на поэтическом поприще Пушкин несет это бремя. Уже в первом напечатанном стихотворении «К другу стихотворцу» он словно испытывает себя на прочность. Его диалог с другом стихотворцем — это рассказ о призвании, о всех невзгодах, связанных с ним, это искушение покоем, благополучием, материальными благами. Но от лица своего мнимого собеседника Ариста юный поэт решительно заявляет:
Когда на что решусь, уж я не отступаю,
И знай, мой жребий пал, я лиру избираю.
Пусть судит обо мне как хочет целый свет,
Сердись, кричи, бранись, — а я таки поэт (1, 31).
От этого первого признания в лицейской лирике тянется цепь своеобразных эстетических манифестов, где лирический герой, примеряя различные маски: эпикурейца, страстного возлюбленного, ленивца, скромного философа, затворника-монаха, разочарованного и унылого элегического героя, не может скрыть свое подлинное лицо. Он Поэт, и это суть его земного бытия, его судьба. «Судьбы всемощнее поэт» (1, 182), — заявляет он в «Послании к Юдину», и в этих словах заключается его жизненная философия. Перечитывая подряд такие его лицейские стихотворения, как «К другу стихотворцу», «К сестре», два послания «К Батюшкову», «Городок», два послания «К Галичу», «Мечтатель», «Мое завещание к друзьям», «Моему Аристарху», «Тень Фонвизина», «Сон», «К Жуковскому», уже упомянутые послания к лицейским друзьям, все время ощущаешь интенсивность поэтического развития и в то же время — верность призванию и выбранному пути. На первый взгляд, особенно в ранних стихотворениях 1814—1815 гг., — следы литературности, книжности. И сюжеты, и чувства лишены жизненной основы, поэт словно гуляет по страницам книг. Имена поэтов от Гомера до Вольтера, от Ломоносова и Тредиаковского до Жуковского и Батюшкова сопровождают его во всех этих поэтических прогулках.
Но он с традицией на «ты». Это не больше чем литературная игра. «Ванюша Лафонтен», «стихоткач», «Визгова сочиненья», «Глупова плсалмопенья», «творенья громкие Рифматова, Графова» — за всеми этими шутливо-ироническими характеристиками чувствуется ощущение живого литературного процесса и своего места в нем. В диалоге с Батюшковым и Жуковским он ощущает себя единомышленником, собратом. «Поэт! в твоей предметы воле!», «Бреду своим путем: // Будь всякий при своем» (курсивом Пушкин выделяет слова Жуковского), «Под кровом вешних роз // Поэтом я возрос», «Мне жребий вынул Феб, // и лира мой удел», «Нет, нет! решился я без страха в трудный путь», «Лечу к безвестному отважною мечтой, // И мнится, гений ваш промчался надо мной!», «Что нужды? смело в даль // дорогою прямою, //Ученью руку дав, поддержанный тобою, // Их злобы не страшусь; мне твердый Карамзин, //Мне ты пример. Что крик безумных сих дружин?» — так юный поэт решительно и бескомпромиссно утверждает свой путь в поэзии.
Он и на окружающий мир смотрит не как частный человек, а как Поэт. Его «я» вбирает весь мир, и все впечатления бытия он пропускает через себя. И когда он восклицает: «Так, Наталья! признаюся,// Я тобою полонен <...> И любовью утомлясь, // Я слабею всякий час» («К Наталье») и когда клянется: «И знай, мой жребий пал, я лиру избираю» («К другу стихотворцу»), и когда, обращаясь к «Красавице, которая нюхала табак», интимно признается: «Ах, отчего я не табак!..», и когда буднично сообщает: «Сижу я под окном // С бумагой и с пером» («Городок»), и когда заявляет: «Я сердцем римлянин; кипит в груди свобода...» («Лицинию»), — он один во многих лицах. Это бесконечный процесс жизнетворчества, где неразделимы литература, книги и живые эмоции, бурлящие чувства.
Юный Пушкин словно пытается доказать, что ничто человеческое поэзии не чуждо, в поэтому не боится быть наивным, смешным, опьяненным вином и любовью. Он естественен во всех проявлениях своих чувств и грациозен в их выражениях. В каждом его стихотворении можно найти следы традиции, влияние книжности, но живые интонации, отступления от сюжета, озорство молодых сил превращают известное в неизвестное, чужое — в свое. «Летучие посланья», «резвые стихи», «веселых мыслей шум», «плоды бродящих резвых дум», «стихи текут и так и сяк», «роясь в волшебном фонаре», «с музой резвой и младой», «Что ж надобно? — Движенья, господа!» — все эти автохарактеристики реализованы в пространстве его поэзии.
Наиболее адекватной формой этой реализации стал жанр дружеского послания. Его неканоническая структура позволяла вмещать все богатство впечатлений, совмещать разные пласты жизни. Пушкин-лицеист, наследуя опыт Батюшкова и Жуковского, открытия Давыдова и Вяземского, вбирая в себя атмосферу «Арзамаса», превратил этот жанр в вероисповедание Поэта. В послании «К Каверину» (1817) он почти сформулировал свою позицию:
И черни презирай ревнивое роптанье:
Она не ведает, что дружно можно жить
С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом;
Что ум высокий можно скрыть
Безумной шалости под легким покрывалом (1, 245).
Пушкинские стихотворения озорны, шаловливы (чего стоят их концовки), порой эпатажны, но это покров для «высокого ума» Поэта. Пушкинские стихи удивительно диалогичны: здесь и диалог культур, и диалог традиций, и диалог мироощущений, и диалог с адресатом послания, и диалог с критическим Аристархом, и просто живая среда персонажей с разными поэтическими реальностями, драматическая оценка. Эта установка на диалог раскрепощала монологическую речь: поэт везде ощущал себя участником событий, собеседником. Он везде был «свой».
Разумеется, лицейская лирика — явление развивающееся, и голос Поэта в стихотворениях 1816—1817 гг. пронизан элегическими интонациями. «Я видел смерть...», «веселье жизни хладной», «Пускай умру, но пусть умру любя!», «И вашей радости беспечной // Сквозь слезы улыбнуся я», «Но мне в унылой жизни нет // Отрады тайных наслаждений», «Цвет жизни сохнет от мучений!», «Слыхали ль Вы за рощей глас ночной / / Певца любви, певца своей печали?», «Схожу я в хладную могилу, // И смерти сумрак роковой с мученьями любви покрова жизнь унылу». Взросление поэта сопровождается взрослением чувств. «Элегии» приходят на смену дружеским посланиям, эпиграммам, шутливым мадригалам. Но только на время: юный поэт не может долго оставаться в одном состоянии. И вновь звучит «Заздравный кубок», вновь ведут шутливый спор «Амур и Гименей». «Фиал Анакреона» — утверждение радостей бытия.
Пушкин всегда открыт жизни. И его лицейские стихотворения поражают прежде всего зрелостью мироощущения, озорством веселого ума. Это произведения Мастера. Именно это почувствовал Жуковский, встретившийся с совсем юным 16летним поэтом в Царском Селе. Вот что он писал Вяземскому 19 сентября 1815 г. «Я сделал ещё приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Сарском Селе. Милое, живое творенье! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это надежда нашей словесности <...> Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастет <...> Он теперь бродит около чужих идей и картин. Но когда запасется собственными, увидишь, что из него выйдет»154.
154 Жуковский В.А. Собр. соч.: в 4 т. М.; Л., 1960. Т 4. С. 565.
И уже много лет спустя, когда пришло время понять и оценить весь масштаб творческого гения Пушкина, В.Г. Белинский не обошел вниманием его лицейскую лирику, дав эмоциональную, но точную её оценку: «Пушкин никогда не расплывается в грустном чувстве; оно всегда звенит у него, но не заглушая гармонии других звуков и не допуская его до монотонности. Иногда, задумавшись, он как будто вдруг встряхивает головою, как лев гривою, чтобы отогнать от себя облако уныния, и мощное чувство бодрости, не изглаживая совершенно грусти, дает ей какой-то особенный освежительный и укрепляющий душу характер» (Т. VII. С. 295).