Общая характеристика литературной жизни. — Газетная критика. — Народническая критика. Журналы «Отечественные записки» и «Дело». П. Л. Лавров, Н. К. Михайловский, П. Н. Ткачев, Н. В. Шелгунов. — Критика «неославянофильской» и «охранительной» направленности. Н. Н. Страхов, К. Н. Леонтьев. — Писательская критика второй половины XIX века. И.С. Тургенев, И.А. Гончаров, Л.Н.Толстой, М.Е. Салтыков- Щедрин, Н.С. Лесков, Ф.М. Достоевский.
Занимавшая умы ведущих критиков и публицистов 1860-х годов проблема народа, его внутреннего развития и взаимодействия с образованными сословиями, и в следующие десятилетия объединяла общественно-литературные устремления разнонаправленных литературных течений, демонстрируя идейную преемственность двух эпох. Осмысление народной жизни в контексте процессов становления российского общества и государства в 1870—80-е годы оставалось главным источником журнальных дискуссий, которые, утратив прежнюю остроту и безапелляционность, сохраняли принципиальность философско-политической непримиримости.
Универсальность и многоаспектность этих проблем, широко распространившееся представление об их животрепещущей актуальности для современной эпохи привели к заметной децентрализации, рассредоточению литературных сил изучаемого периода. Если в 1860-е годов среди известных периодических изданий стабильной популярностью и влиятельностью могли гордиться лишь единицы, то в следующие два десятилетия многие журналы и газеты, в том числе и только что появившиеся, находят свою «нишу» читательской востребованности, предлагая собственные, более или менее оригинальные, ракурсы рассмотрения литературно-общественных коллизий.
Центробежные тенденции в литературном процессе 1870— 1880-х годов позволяют говорить не столько о «течениях» и «направлениях» литературной критики, сколько о нескольких «полюсах» общественно-эстетических пристрастий, которые в большей или меньшей степени притягивали самостоятельные журнально-газетные литературные объединения.
Как и в 1860-е годы, большое распространение получил публицистический взгляд на проблему народа сквозь призму сословных противоречий. Идейными центрами общественно-литературного движения, за которым закрепилось обозначение «народничество», стали журналы «Отечественные записки» (с 1868 г.) и «Дело» (с 1866 г.); их фактические руководители, соответственно Некрасов и Благосветлов, сумели быстро оправиться от потери прежних изданий («Современника» и «Русского слова») и придать новым ежемесячникам статус продолжателей традиций знаменитых критиков 60-х, Чернышевского, Добролюбова и Писарева. Восприятие художественной литературы как потенциально значимого общественного института, а литературной критики как средства социальной пропаганды объединяло позиции двух журналов. Но если у авторов «Отечественных записок», Н. К. Михайловского, А. М. Скабичевского, Г. 3. Елисеева, М.Е. Салтыкова-Щедрина, остававшихся скорее теоретиками народничества, возобладал взгляд на литературу, допускавший ее определенную эстетическую самостоятельность, то критиков «Дела», Н.В.Шелгунова и особенно П.Н. Ткачева, рассматривавших свои работы как ближайшее предвестие реальных революционных процессов, литература интересовала фактически только с конкретно-прагматической, социально-результативной точки зрения.
Было немало авторов, котрые охотно печатались как в «Отечественных записках», так и в «Деле». В их числе — известный литературный критик народнической ориентации, прозаик и переводчик Мария Константиновна Цебрикова (1835—1917), публиковавшаяся под псевдонимами М. К. Николаева, М. Артемьева и др. Ее статьи содержали, в частности, публицистически одушевленные характеристики творчества А. Ф. Писемского, Л. Н. Толстого, Н. Н. Златовратского, П.В.Засодимского, Ф. М. Решетникова, Г. И. Успенского, П. Д. Боборыкина, Н. Д. Хвощинской-Зайончковской1.
В орбиту народнических идейных приоритетов были -вовлечены и многие другие издания: журнал «Слово», в котором продолжал литературно-критическую и публицистическую деятельность М. А. Антонович, журнал «Русская мысль» при редакторе В. А.Гольцеве, сменившем в 1885 г. славянофила С. А. Юрьева, журнал «Северный вестник» (до конца 1880-х годов), газеты «Неделя», «Русские ведомости», «Биржевые ведомости». Под влиянием народничества оставался и журнал «Русское богатство», с конца 1880-х годов ставший главным органом этого литературного направления.
1Подробнее см.: Кулиш Ж. В. М. К. Цебрикова. Воронеж, 1988.
Однако сторонники радикальных воззрений в 1870-е годы не пользовались тем безграничным читательским доверием, как прежде — все большее внимание публики привлекают суждения, которые подчеркивают не столько социально-угнетенное положение русского народа, сколько его духовно-нравственные потенциалы, демонстрируют религиозное своеобразие русского национального сознания. В русле так называемого «неославянофильства» развивалась критико-публицистическая деятельность Н. Н. Страхова, И. С. Аксакова, издававшего в 1867—1868 гг. газету «Москва», а в 1880—1886 гг. «Русь»; критика, фольклориста и историка литературы О. Ф. Миллера, редактора журналов «Беседа» и «Русская мысль» С. А. Юрьева и других литераторов, которых объединяло стремление, основываясь на философско-этическом осмыслении русской литературы, найти в ее незаурядных достижениях свидетельство духовного совершенства русской национальной культуры.
В отличие от мыслителей-«неославянофилов», подчеркивавших прежде всего внутреннюю, духовную самобытность русского народа, приверженцы «охранительных» идей настаивали на защите религиозных и государственных устоев народной жизни, видя в них непременное условие сбережения нравственных основ русского общества. Принципы «охранительства», заявленные М.Н. Катковым еще в 1862 г. в статье «К какой принадлежим мы партии?», в 1870— 80-е годы нашли сторонников в лице К. Н. Леонтьева, Б. М. Маркевича, В. Г. Авсеенко, В. А. Грингмута — писателей и критиков, группировавшихся вокруг изданий Каткова: журнала «Русский вестник», газет «Московские ведомости» и «Современная летопись». В поле влияния «охранительной» идеологии попали журнал В. И. Аскоченского «Домашняя беседа для народного чтения» (1858—1877) и газета В. П. Мещерского «Гражданин», а также литературная деятельность Н .С. Лескова (сотрудничавшего с Катковым в начале 1870-х годов) и Ф. М. Достоевского, первого редактора «Гражданина».
Размежевание литературных сил, обусловленное по преимуществу идейными, общественно-политическими разногласиями, отражает продолжившуюся тенденцию отвлечения литературной критики от сугубо эстетической проблематики: в 1870—80-е годы журнальные публикации на литературные темы все чаще становятся желанным предлогом для философских, социологических и религиозно-этических раздумий.
Свидетельством некоторого снижения интереса к «чистой» литературной критике может служить деятельность популярного журнала «Вестник Европы», открытого в 1866 г. М.М. Стасюлевичем: в респектабельном «центристском» издании, ориентирующемся на самые традиционные, общепринятые вкусы и потребности образованной публики, освещение текущей литературы отошло на периферию, уступив место историко-литературным и фольклорным исследованиям П. В. Анненкова, А. Н. Пыпина, братьев Александра и Алексея Веселовских, Д. Н. Овсянико-Куликовского и др.
Слежение за литературными новинками, быструю и непосредственную оценку современной литературы берет на себя интенсивно развивающаяся в 1870—80-е годы газетная критика', именно в это время в литературу приходит целая плеяда критиков, для которых литература является не столько источником широких социально-эстетических обобщений, сколько общеинтересной новостью, значимым фактом повседневной жизни.
О распространении читательского внимания к газетной периодике говорит то обстоятельство, что два самых опытных издателя тех лет, Краевский и Катков, быстро почувствовав изменение спроса, переключились на выпуск еженедельной и ежедневной печатной продукции: Краевский, уступив «Отечественные записки» Некрасову, сосредоточился на издании газеты «Голос», а Катков, сохраняя влияние на «Русский вестник», главным своим делом посчитал подготовку газет «Московские ведомости» и еженедельного приложения к ней — «Современной летописи».
Многие русские газеты 1870—80-х годов стремились опереться на авторитет уже сложившихся литературно-общественных программ: «Неделя» и «Русские ведомости» явно тяготели к народничеству, «Русский мир» и «Гражданин» проповедовали ценности «охранитель- ства», «Русь» И. С. Аксакова сохраняла приверженность славянофильским идеалам. И все же газетная периодика этой эпохи носила по преимуществу внепартийный характер. Освобождая многочисленных литературных хроникеров и рецензентов от необходимости строгого подчинения определенным общественно-эстетическим принципам, газетная критика требовала от своих служителей новых умений: мобильного реагирования на литературные события, доступного оформления материала — в 1870—80-е годы зарождается «массовая» критика, которая отказывается (или почти отказывается) от дифференциации аудитории на «свою» и «чужую» и старается найти сочувственный отклик в душе каждого читателя.
Главным свойством газетной критики (при всей ее вариативности) становится информационная насыщенность и оперативность: быстрота подачи материала и широта обзора литературных явлений превалирует над глубиной и аналитичностью размышлений. Специфика внутренних законов существования ежедневных и еженедельных изданий вызывает к жизни узкую специализацию газетного литературного критика. Наряду с признанными журнальными авторами широкую известность в эти годы приобретают литераторы, нашедшие себя прежде всего на газетных страницах: Е. Л. Марков, занимавший отчетливую антиславянофильскую позицию в газете «Голос», Б. М. Маркевич и В. Г. Авсеенко, прославившиеся крайней приверженностью «охранительной» критике, В. В. Чуйко, чьи независимые и чуткие литературные отклики публиковались в самых разных периодических изданиях «второго ряда». В качестве газетных критиков начинали свою деятельность известные в будущем историки литературы Арс. И. Введенский (в «Русских ведомостях») и С. А. Венгеров (в «Новом времени» и «Русском мире»). Заметным автором газетных критико-публицистических материалов оставался еще с 1860-х годов Н. С. Лесков, писавший для «Биржевых ведомостей», «Гражданина», «Нового времени», «Новостей».
Наиболее популярной в литературе последней четверти XIX в. оказалась ежедневная газета «Новое время», бессменным издателем которой с 1876 г. был Алексей Сергеевич Суворин (1834—1912). Близкий друг Чехова, постоянный корреспондент многих знаменитых русских писателей 1870-х годов, Суворин приобрел в литературной среде репутацию одного из самых талантливых журналистов, критиков и издателей. Его литературные портреты, посвященные Достоевскому, Тургеневу, Некрасову, Щедрину и др., отличались стремлением проникнуть во внутренний мир писателя, найти в его повседневном поведении преломление литературной и общественной исключительности и гениальности. В статье, посвященной знаменитому пушкинскому празднику 1880 г., Суворин одним из первых представил образец литературного репортажа, который «ценен описанием общей атмосферы, мастерством детали, точностью эпизода и портрета»1.
Собственно литературным обозревателем «Нового времени» был В. П. Буренин, обладавший очевидным мастерством тонкого и ироничного литературного аналитика, но допускавший релятивистски необоснованные и несправедливые нападки на писателей-современников. Деятельность Буренина во многом спровоцировала обвинения «Нового времени» в консервативности, во враждебности к русской словесности, которые раздавались прежде всего со стороны народнического «лагеря».
1 Пивоварова Л. М. А. Суворин — литературный критик «Нового времени» // Литературная критика в газете / Под ред. В. Н. Коновалова. Франкфурт-на-Майне, 1996. С. 176.
* * *
Одним из первых идеологов народничества стал Петр Лаврович Лавров (1823—1900), чьи «Исторические письма» (1868—1869) оказали огромное влияние на молодежную аудиторию 1870-х годов.
В размышлениях о закономерностях исторического движения Лавров оперирует категорией «прогресса», которая стала ключевой для всего народнического учения. По мнению Лаврова, залогом прогрессивного исторического развития является активная и целенаправленная деятельность отдельных личностей, поэтому понятие «прогресса» в его толковании приобретает субъективную окраску. Мыслитель акцентирует внимание на общественной роли русской интеллигенции, которая, признавая свою вину за несправедливость российских государственных порядков, должна взять на себя ответственность в деле их изменения. Страстность и убедительность социально-философских размышлений Лаврова спровоцировали массовое «хождение в народ» прогрессивно настроенной молодежи 1870-х годов.
Литературные взгляды Лаврова в течение 1860-х годов заметно трансформировались: декларация эстетической самоценности искусства в статьях начала десятилетия была скорректирована утверждениями, подчеркивающими приоритет его идейной составляющей. Залогом общественно-эстетической ценности литературного произведения философ-народник, как в свое время и Белинский, считал соединение совершенной формы и отчетливо выраженной содержательной направленности, «пафоса», при этом зрелость и современность художественной мысли писателя для теоретика оказывается все более важным критерием восприятия произведения. Статья Лаврова «Письма провинциала о задачах современной критики» (1868) стала одним из программных документов обновленных «Отечественных записок». Лавров рекомендует рассматривать деятельность литературных критиков как важное средство пропаганды идей прогресса. При этом современный критик должен, не вынося приговор произведению, характеризовать его с точки зрения своего субъективного теоретического идеала.
Исторические и литературные воззрения Лаврова нашли свое развитие в творчестве другого видного публициста и литературного критика народничества, Николая Константиновича Михайловского (1842—1904).
Придя в «Отечественные записки» в 1868 г., Михайловский быстро стал одним из лидеров журнала, а в 1878 г. занял пост одного из редакторов (вместе с Салтыковым-Щедриным и Елисеевым). Социально-историческая концепция Михайловского, представленная в работах «Что такое прогресс?» (1869), «Борьба за индивидуальность» (1875—1876), «Герои и толпа» (1882) и др., ключевое место отводила личности, гармоническое развитие которой объявлялось основной и даже единственной целью исторического развития. С этой точки зрения Михайловский отрицал достижения западноевропейской цивилизации, в которой человек, подчиненный системе разделения труда, отчуждается от процесса духовного становления. С другой стороны, публицист «Отечественных записок» не принимал объективизм и механистичность марксистской теории: в его понимании, продуктивное социальное учение должно строиться не только на трезвом анализе современной общественной ситуации, но и на личном, субъективном представлении об идеалах социального прогресса. Не случайно в построениях Михайловского «правде-истине» противопоставлена «правда-справедливость» как более объемная и значимая социально-этическая категория.1
Считая себя не столько литературным критиком, сколько публицистом, Михайловский принимал активное участие в литературной полемике 1870 — начала 1880-х годов, в частности, с «Дневником писателя» Достоевского, однако не касался сугубо эстетических вопросов, воспринимая литературные споры в контексте собственных социально-философских раздумий. Наиболее известные статьи Михайловского о литературе в эти годы: «Десница и шуйца Льва Толстого» (1875), «Жестокий талант» (1882), «О Тургеневе» (1883) — ориентированы по преимуществу на проблему общественного значения художественной литературы и литературной деятельности.
Так, в объемной статье о Л. Толстом, которая вызвала к жизни многолетнюю традицию толкования писателя как бессознательного демократа, «зеркала русской революции» критик почти не обращается к художественному творчеству автора «Войны и мира», оценивая лишь педагогические и просветительские труды яснополянского мыслителя. Здесь Михайловский и обнаруживает непримиримое противоречие в облике писателя: его искреннее сочувствие к нуждам и чаяниям народа и фаталистическую абстрактность, безжизненность его учения.
Однако еще большее, хотя и не столь очевидное, распространение получили суждения редактора «Отечественных записок» о творчестве
Достоевского, высказанные в статье «Жестокий талант». И в этой работе Михайловский не отступает от роли публициста-просветителя, стараясь прежде всего оградить современную молодежную аудиторию от влияния популярнейших романов Достоевского. Для этого критик вступает в полемику с мнениями О. Ф. Миллера и В. С. Соловьева, видевших в авторе «Братьев Карамазовых» русского религиозного пророка, и, с другой стороны, с давней статьей Н. А. Добролюбова «Забитые люди», утверждавшей гуманистический пафос творчества Достоевского. Согласно представлениям Михайловского, Достоевский — «просто крупный и оригинальный писатель»1, чье творчество, однако, поражено целым рядом существенных пороков, главным из которых является как раз античеловеческая направленность его произведений. Реализуя собственные психологические комплексы, Достоевский, по мнению критика, изображает болезненный внутренний мир личностей, которые бесцельно и беспричинно мучают себя и других, выворачивая наизнанку устойчивые нравственные ориентиры добра, любви, справедливости. Герои Достоевского — явление нетипичное, исключительное, поэтому какого-либо позитивного, объективного смысла творения писателя не несут, а общественное воздействие его романов может быть только отрицательным.
На фоне односторонне категорических оценок Достоевского, Толстого, Тургенева, в творчестве которого Михайловский видел тяготение к «слабому» типу героев, более адекватными выглядят его литературно-критические высказывания о беллетристах-народниках: Г. И. Успенском, В. А. Слепцове, Н. Н. Златовратском и др. К «своим» писателям критик испытывал наибольшую симпатию и в 1890-е годы, когда в целом его литературно-критическая активность заметно повысилась.
1Михайловский Н.К. Литературная критика: Статьи о русской литературе XIX —начала XX века. Л., 1989. С. 156.
Реализуя схожие принципы литературно-критического анализа, гораздо резче и радикальнее в своих оценках были авторы «Дела».
Петр Никитич Ткачев (1844—1885), работавший под явным воздействием идей Писарева, находил вполне применимым в рассмотрении литературных явлений рационалистический метод естественных наук. С точки зрения Ткачева, писатель, как и ученый, должен стремиться к современности и актуальности своего творчества — иначе говоря, должен выражать определенную тенденцию, совпадающую с освободительными устремлениями «прогрессивной» части общества. Социально-злободневным содержанием публицист наполнял и понятие «художественной правды», которое в его понимании оставалось единственным «оправданием» художественности, т. е. литературного творчества вообще.
Естественно, что при таком подходе критиком резко негативно оценивалось творчество Л. Толстого (статья 1878 г. «Салонное художество», посвященная «Анне Карениной») и Достоевского, которого Ткачев обвинял в одностороннем интересе к психически неустойчивым, патологическим личностям («Больные люди», 1873 — о романе «Бесы»). Вместе с тем, автор «Дела» признавал художественную силу произведений Достоевского, сочувствовал его обращению к проблеме социального и психологического угнетения («Литературное попурри», 1876 — о «Подростке»; «Новые типы «забитых людей», 1876 — о «Братьях Карамазовых»).
В статье «Беллетристы-эмпирики и беллетристы-метафизики» (1875) критик причислил Достоевского, Л. Толстого и Тургенева ко второму типу писателей, которые, по его мнению, опираясь на субъективные представления о жизни, воспроизводят нравственно-психологические «абстракты», т. е. априорные схемы мышления, не подвергнутые аналитическому рассмотрению. Но и «беллетристы-эмпирики» не отвечают в полной мере общественным потребностям: такие писателя, как Гл. Успенский, Слепцов и др., хотя и изображают факты реальной жизни «низших, некультурных слоев общества», не способны отличить важное от неважного, закономерное от случайного, не умеют обобщить полученные ими сведения. Писателей, в основе творчества которых лежит «научный» метод, Ткачев в современной литературе не находит — и не случайно в последние годы жизни идеолог народничества все меньше внимания уделяет художественной словесности, обращаясь к общественно-политическим проблемам. Подчинение потребностям социальной пропаганды заставляет Ткачева первым в русской литературной критике оценивать писателей с точки зрения их сословной принадлежности — естественно, что это лишает общественной значимости всю русской литературу, в том числе творчество «помещиков» Тургенева, Толстого и Достоевского.
В отличие от Ткачева, Николай Васильевич Шелгунов (1824—1891) был убежден, что «люди литературного труда — лучшая интеллигенция страны. Они всегда стоят во главе умственного движения, они его светочи и руководители»1. Осмысляя историю русской литературы в контексте русского общественного и интеллектуального развития, автор «Дела» подчеркивал значимость литературной критики, утверждая высокую общественную ценность деятельности Белинского и его последователей 1860-х годов, полемизируя с представителями «эстетической» критики («Двоедушие эстетического консерватизма», 1870) и отвергая литературное учение А. А. Григорьева за его увлечение абстрактными «вечными» истинами, за неустойчивое, сумбурное понимание взаимосвязей искусства и нравственности («Пророк славянофильского идеализма», 1876). Вместе с тем, Шелгунов был более последователен, чем Добролюбов и тем более Писарев, в историческом анализе литературы, отмечая прогрессивность для своего времени литературно-общественной роли Пушкина и «людей сороковых годов» («Люди сороковых и шестидесятых годов», 1869; «Народный реализм в литературе», 1871). Сдержанно оценивая творчество Тургенева, Гончарова, Островского, Писемского, Салтыкова-Щедрина, Шелгунов, как и Михайловский, противопоставлял им современных писателей-народников.
1 Шелгунов И. В. Литературная критика. Л., 1974. С. 289.
Кризис народнической критики наступил к середине 1880-х годов, когда были запрещены «Отечественные записки» и отстранены от руководства «Делом» его прежние основные сотрудники. Народничество и в последующие десятилетия оставалось активной литературной силой, однако общественные и литературные высказывания его сторонников в 1890-е и в 1900-е годы не отличались прежней влиятельностью.
***
О широком распространении философско-литературных и религиозно-этических идей, восходящих к славянофильству и почвенничеству, свидетельствовало большое количество периодических изданий, так или иначе поддерживавших подобное направление общественной мысли. И хотя журнал «Заря», в котором несколько лет сотрудничал Н.Н. Страхов, ежемесячники С.А.Юрьева «Беседа» и «Русская мысль», газета И. С. Аксакова «День» по популярности не могли сравниться с читательским успехом «Отечественных записок» и «Дела», их общее влияние на умонастроения эпохи несомненно.
Единство позиции сторонников «русской идеи» и «панславизма» в 1870-е годы выражалось в одинаково негативном отношении к «нигилизму» и социальному радикализму. Однако отчетливый политический консерватизм был свойственен далеко не всем; явные аристократические симпатии В. Г. Авсеенко, поддерживаемые М. Н. Катковым и антилибералом К. Н. Леонтьевым, не имели ничего общего с внутренним демократизмом убеждений Достоевского и Л. Толстого. При этом автор «Войны и мира» был настоящим духовным вождем для
многих литературных и общественных деятелей. В русле «толстовского» педагогического народничества размышляли и Л. Е. Оболенский, один из первых руководителей народнического «Русского богатства», и С. А. Юрьев, и Н. С. Лесков. Последовательным единомышленником Толстого по широкому кругу нравственно-эстетических вопросов оставался с конца 1860-х годов и Н.Н. Страхов.
После закрытия «Эпохи» Николай Николаевич Страхов (1828— 1896) лишь несколько лет был активным журнальным критиком, в 1867 г. возглавляя «Отечественные записки» (до прихода Некрасова), в 1868—1870 годах выступая в журнале «Заря», а в середине 1870-х годов — в газете «Гражданин». В 1870—1890-е годы Страхов стал автором нескольких критико-публицистических сборников, в которые вошли его как старые, так и новые работы. Наиболее известными стали книги Страхова «Бедность нашей литературы» (1868), «Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом» (1885), «Заметки о Пушкине и других поэтах» (1888), «Борьба с Западом в нашей литературе» (1882—1896). Не стремясь к теоретическому новаторству, бывший соратник А. А. Григорьева объявлял себя приверженцем «органической» критики, противопоставленной рационально-аналитическому подходу к литературе, однако гораздо охотнее, чем его предшественник, склонялся к защите идеи «чистого искусства». Тем не менее, пафос большинства литературно-критических сочинений Страхова сводился к осмыслению внелитературных оснований творчества русских писателей — их связей с русской духовной культурой, с национальным сознанием. Любое проявление поверхностного, надменного отношения к русской духовности вызывало у Страхова решительное отторжение — это касалось и его многочисленных оппонентов в критике, и творчества некоторых беллетристов.
Не только массовая пропаганда «нигилизма» и «новых людей», но и сочувственное изображение духовного опустошения личности, оторванной от русской почвы и, по сути, враждебной ей (образ Потугина из тургеневского «Дыма» в рецензии Страхова 1867 г.) заставляли критика усомниться в положительных качествах современной словесности. «Бедность нашей литературы» еще более обескураживает критика при ее сравнении с богатством народного духа и с прошлыми достижениями русской художественной школы (прежде всего с творчеством Пушкина). Изменить противоречивую патриотически-пессимистическую тональность книги не смог даже роман Достоевского «Преступление и наказание», в котором Страхов увидел лучшее художественное решение проблемы «новых людей». Заслугой писателя автор рецензии на знаменитое произведение посчитал постижение глубинных психологических истоков «нигилизма». Однако признать «Преступление и наказание» настоящим литературным шедевром Страхову помешали многие, с его точки зрения, художественные недостатки: длинноты, излишние подробности. Да и сама проблема «новых людей» вряд ли казалась автору «Зари» самой насущной.
И лишь появление «Войны и мира», произведения, которое Страхов сопоставил по масштабу и творческой силе с творчеством Пушкина, убедило критика в продуктивном движении современной художественной мысли. Цикл статей о романе Толстого, открывший многие «ключи» последующих интерпретаций произведения, стал, безусловно, главным достижением Страхова-критика. Гениальное новаторство писателя, по мысли его будущего преданного корреспондента, проявилось в умении «простыми» художественными средствами создать гармонически совершенную, широкую и всеобъемлющую картину русской жизни. Неизменная объективность художника, не имеющая ничего общего с механическим фотографированием действительности, позволила ему «истинно, глубоко и правдиво» изобразить по-настоящему сложную и противоречивую, не подчиненную каким-то изначальным психологическим схемам и стереотипам динамику внутреннего мира героев. При этом психологические характеристики, которые дает своим персонажам Толстой, одухотворяются постоянным стремлением найти в человеке его лучшие черты, импульсы добра и любви.
Вообще, внешние проявления жизни оказываются для автора «Войны и мира», в русле страховских размышлений, лишь ширмой, за которой скрываются гораздо более важные обстоятельства — не случайно писатель старается передать «атмосферу» жизни, обращает внимание на «дух войска», в массовых батальных сценах воссоздает мимолетные душевные порывы отдельных личностей. «Таинственная глубина жизни»1 — вот, по мнению Страхова, самая общая мысль «Войны и мира».
Глубокое проникновение в тайну национального сознания неминуемо приводит писателя к постижению «идеи героической жизни», которая проявляется чаще не во внешних поступках, а в общем, безличном героическом настрое: к персонажам Толстого «даже вовсе неприменимы выражения: храбрость, сдержанность, спокойствие, так как они не храбрятся, не сдерживаются, не напрягаются и не погружаются в покой... Естественно и просто они делают свое дело, как будто они — духи, способные только созерцать и безошибочно руководиться чистейшими чувствами долга и чести»2. «Простые» категории «долга и чести» являются источниками поступков Кутузова и Багратиона, Пьера Безухова и Наташи Ростовой, старого князя Болконского и княжны Марьи.
1Страхов Н.Н. Литературная критика. М., 1984. С. 288.
2Там же. С. 273—274.
Самым дорогим откровением Толстого для Страхова стало то, что писатель при всем внимании к душевным качествам личности акцентирует интерес на проблеме надындивидуального — семейного, общинного сознания. По мнению Страхова, автор «Войны и мира», как и Пушкин в «Капитанской дочке», именно семью считает главным оплотом духовно-нравственной устойчивости русской нации.
В связи с этим критик проницательно определяет жанровые особенности произведения: это не роман, в центре которого находятся «похождения одного лица», а семейная хроника — т. е. «простой, бесхитростный рассказ, без всяких завязок и запутанных приключений, без наружного единства и связи»1. На место романного героя с его индивидуалистической обособленностью и претензией на исключительность в «семейную быль» Толстого возвращается «русский душевный тип», воссоздающий образы пушкинского Белкина и лермонтовского Максима Максимыча. Величие Платона Каратаева, капитана Тушина, Кутузова — в их нерушимой связи с народным духом; возвеличивание идеалов простоты, доброты и правды, воплотившееся в художественном построении, в образах героев, в пафосе «Войны и мира», Страхов посчитал главным содержательным итогом произведения Толстого.
Литературное отражение духовного богатства русской национальной культуры становится главной темой и во многих других публикациях продолжателей славянофильской традиции. Нравственно-религиозным аспектам развития русской литературы XIX в. посвящен основательный труд О. Ф. Миллера «Русская литература после Гоголя» (1874), в котором проблема гражданского служения приобретает философско-этическое осмысление. Гениальным апологетом религиозных и патриотических идей «панславистов» выглядит Ф. И. Тютчев в биографическом очерке И. С. Аксакова, изданном в 1874 г.
Одним из первых русских критиков, для которых религиозная проблематика оказывается главным мерилом в оценке литературных явлений, стал Константин Николаевич Леонтьев (1831—1891). Литератор, который в статьях начала 1860-х годов едва ли не в одиночку отстаивал приоритет «чистой» эстетики, в 1870 — 1880-е годы почти полностью посвящает себя философско-религиозной публицистике, отстаивая крайне консервативную, «охранительную» точку зрения не только на общественные коллизии, но и на православное христианство. В двух работах, вошедших в брошюру «Наши новые христиане» (1882), Леонтьев подверг сомнению общественно-религиозную состоятельность учений Достоевского и Л. Толстого: по его мнению, пушкинская речь Достоевского и рассказ Л. Толстого «Чем люди живы» демонстрируют несовершенство религиозного мышления и поверхностное знакомство с учениями отцов церкви двух знаменитых русских писателей, несмотря на проповеднический религиозный пафос их выступлений. В отличие от большинства «неославянофилов», Леонтьев не принял толстовскую «религию любви», которая, по его мнению, искажает сущность истинного христианства.
1Страхов Н.Н. Литературная критика. М., 1984. С. 292.
Однако художественные произведения Толстого, его романы «Война и мир» и «Анна Каренина», критик объявил величайшими творениями мировой литературы «за последние 40—50 лет». В статье «Два графа: Алексей Вронский и Лев Толстой» (1988), которая вошла в цикл «Записки отшельника», опубликованный в «Гражданине», Леонтьев назвал главным пороком русской словесности «гоголевщину» — т. е. «унижение» в художественном творчестве русской действительности. Для Леонтьева такое отношение к русской жизни тем более кощунственно, что в деле воспитания «русских юношей» «литература гораздо сильнее и школы, и семьи»1. И только Толстой в своих главных произведениях смог нарушить гоголевскую традицию, изобразив «высшее русское общество <...> наконец-то по-человечески, то есть беспристрастно, а местами и с явной любовью»2. Подтверждением этому для Леонтьева послужил образ Вронского, которого критик воспринимает в патриотическом ракурсе, осмысляя «военных героев» русской литературы.
Более глубокое и подробное освещение творчества Л. Толстого Леонтьев предложил в объемной работе «Анализ, стиль и веяние. О романах гр. Л. Н. Толстого» (1890), которая совместила две, едва ли не противоположные, тенденции литературно-критической деятельности религиозного мыслителя: отчетливую политическую тенденциозность и стремление к чисто «филологическому», формальному, тонко-аналитическому исследованию художественных текстов. Следует отметить методологическое новаторство Леонтьева, пытавшегося в стиле писателя найти многозначное преломление, художественное воплощение идейного замысла.
1Леонтьев К.Н. Восток, Россия и славянство. М., 1996. С. 460.
2Там же. С 464.
* * *
Известные русские писатели второй половины XIX в. сами нередко становились субъектами литературно-критического процесса, публично высказывая свои суждения о принципах художественного творчества, о многих конкретных литературных явлениях. И то, что Тургенев, Островский, Гончаров, Л. Толстой лишь эпизодически отмечались в печати статьями о литературе, не помешало повышенному вниманию к их работам со стороны публики, которую привлекали важность и обширность решаемых вопросов, а также авторитет самих писательских имен. Даже в обращениях к прошлому русской и мировой литературы, в теоретико-эстетических размышлениях знаменитые художники слова стремились продемонстрировать неожиданное и прозорливое видение глубинных литературных и общественных процессов современности.
Статья Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот» (1860) лишь на первый взгляд может показаться отстраненным историко-литературным исследованием — на самом же деле это «внешнее» свойство статьи оказывается своего рода жанровой «ловушкой», которая с еще большей остротой нацеливает читателей (и слушателей — работа Тургенева впервые была исполнена как речь) на восприятие актуальных общественных проблем. Очевидные аллюзии и ассоциации связывают два обнаруженных писателем принципиально несхожих человеческих типа, Гамлета и Дон Кихота, с известными именами общественных и литературных деятелей 1860-х годов и, что еще важнее, с распространенными умонастроениями эпохи. Пафосом публичного выступления Тургенева стало утверждение равноценности социально-психологического типа умного и тонкого рефлектирующего скептика Гамлета, который, сопротивляясь окружающей его лжи, не способен уверовать в возможность современной истины, и типа смешного в своей наивности «энтузиаста, служителя идеи» Дон Кихота, который, наоборот, ради призрачного, иллюзорного идеала готов к самым бескомпромиссным действиям. Однако социокультурный контекст эпохи «шестидесятничества» нарушает изначальное равновесие в оценке двух символических литературных образов: с точки зрения Тургенева, который мастерски «позволяет» внутренней логике текста «самой» раскрыться читателю, позиция умного эгоиста Гамлета гораздо меньше востребована современностью, чем безудержный альтруизм Дон Кихота. Ключевым в характеристике персонажей становится для писателя их воздействие на окружающих: если Гамлет невольно сеет вокруг себя ложь, обман и смерть, то Дон Кихот заражает своим позитивным энтузиазмом таких искренних и сильных личностей, как Санчо Панса, которые, увлекаясь безумными идеями, могут принести немало доброты и пользы. Статья Тургенева, в которой обобщенные рассуждения соединились с конкретно-исторической проблематикой, предвосхитила будущие историко-культурологические оппозиции Д. С. Мережковского.
Вечным социально-психологическим типом, особенно свойственным русскому обществу, становится и Чацкий в трактовке И. А. Гончарова, автора знаменитого «критического этюда» «Мильон терзаний» (1872). Соглашаясь со своими предшественниками в том, что бессмертное значение комедии Грибоедова придает и гениальное изображение нравов московского общества, и создание ярких, исторически и психологически достоверных типов, и меткий афористичный язык, Гончаров все же считает главным достижением Грибоедова образ Чацкого. При этом, внимательно отслеживая проявление героических качеств личности Чацкого по ходу сюжетной динамики, автор статьи указывает на неполноту, на принципиальную незавершенность литературной обработки персонажа. По мнению Гончарова, главный герой «Горя от ума», в отличие от Онегина и Печорина, преодолевает историческую замкнутость своего времени, становится героем новой эпохи, поэтому его образ насыщен многочисленными потенциальными смыслами, которые раскрываются при позднейшем прочтении. И не случайно размышления писателя о «положительном», т. е. действенном, уме Чацкого, о его искренней страстности, о стремлении грибоедовского героя нарушить равнодушную инертность и успокоительное лицемерие окружающего общества полны явных и скрытых ассоциаций, связывающих Чацкого с личностью Герцена, с деятельностью лидеров общественной мысли 1870-х годов.
Ретроспективные экскурсы в историю отечественной словесности широко использовались русскими писателями 1860—1870-х годов для уяснения истоков современной общественной жизни. Одним из главных героев мемуарных публикаций в это время становится Белинский. Властителю читательских дум 1840-х годов, помимо многочисленных эпистолярных характеристик, посвящены статьи Гончарова («Заметки о личности Белинского») и Тургенева («Встреча моя с Белинским»), несколько частей в «Былом и думах» Герцена, отдельные главы «Дневника писателя» Достоевского. Распространенным приемом при описании Белинского было контрастное сопоставление интеллектуального, эмоционального воздействия мифологизированной фигуры критика на общественное сознание и «бытовой» характеристики его личности как страстной, увлекающейся натуры, не свободной от разного рода заблуждений и ошибок. Однако во всех без исключения публичных высказываниях о Белинском его бывших соратников проявляется чувство неподдельного уважения к человеку, привившему русскому обществу сознательное и активное отношение к окружающей действительности, возможность критического толкования социальных процессов.
Характерно, что и Тургенев, и Гончаров, и Герцен, и Достоевский энергично противились восприятию своих выступлений на литературные темы в русле традиционного литературно-критического творчества, охотно демонстрируя их жанровую и содержательную специфику. Стремление обособиться от профессиональной литературной критики, встать над журнальными баталиями и противоборством литературных «лагерей» свидетельствовало о небезосновательных претензиях популярных писателей на лидирующую роль в литературном процессе, на исключительную весомость их историко- и теоретико-литературных высказываний. Особенно примечательны в этом смысле эстетические размышления Л. Н. Толстого, оформленные в трактате «Что такое искусство?» (1897). Без оглядки на общепринятые представления великий писатель подверг суровому обличению индустрию искусства, которая культивирует наслаждение художественным произведением, забывая о духовно-нравственном назначении эстетической деятельности. Смелость авторитетных суждений Толстого, которые парадоксальным образом сближались с радикальными декларациями Писарева, едко охарактеризовал Михайловский: «<...> что может дозволить себе гр. Толстой, то непозволительно для остального человечества...»1.
Иными маршрутами шла литературно-критическая работа Салтыкова-Щедрина и Лескова, которые многие годы выступали как «штатные» публицисты и критики популярных периодических изданий: Салтыков-Щедрин — «Современника» и «Отечественных записок», Лесков — «Биржевых ведомостей», «Современной летописи» и «Гражданина».
Салтыков-Щедрин в «Современнике» стал одним из основных полемистов, регулярно публикуя в журнале критико-публицистическую хронику «Наша общественная жизнь». При этом принципиальная самостоятельность позиции сатирика (в частности, далеко не апологетическое отношение к роману Чернышевского «Что делать?») спровоцировала не только конфликт с «Русским словом», но и трения внутри самого «Современника».
1Михайловский Н. К. Литературная критика и воспоминания. М., 1995. С. 463.
В «Отечественных записках» Салтыков взял на себя иную задачу. Уступив место главных критиков Михайловскому и Скабичевскому, он выполнял роль «рядового» анонимного рецензента, откликающегося по преимуществу на второстепенные явления русской словесности. Этот выбор не был для писателя случайным. Еще в статье «Напрасные опасения» (1868) он советовал искать правдивое отражение пореформенной действительности в произведениях малоизвестных, начинающих авторов, не понаслышке знающих крестьянскую среду и умеющих видеть в ней позитивные начала. Пусть новая картина «напишется рукою мастера второстепенного» и пусть «в ней поразит знатока отсутствие изящества», но «даже и тогда картина должна дать более полное и отчетливое понятие об искомом предмете, нежели даже мастерские типы Тургенева, при помощи которых перед нами раскрывалась какая-то таинственная, недоступная глубь»1.
Статьями и рецензиями в «Отечественных записках» Щедрин продолжил традицию, которая была начата его давним соратником, Н. А. Некрасовым, открывшим в 1850 г. в «Современнике» рубрику «Русские второстепенные поэты», и которая восходила к рассуждениям Белинского о роли в литературном процессе «простых талантов».
Рецензенту «Отечественных записок», правда, нечасто приходилось отмечать истинную общественную и литературную ценность новых литературных произведений (как в случае с романом Ф. М. Решетникова «Где лучше?»). Гораздо чаще Салтыков применяет свое мастерство сатирика для обличения шаблонности, вторичности и искусственности произведений «массовой» беллетристики (сочинения М. В. Авдеева, И. И. Лажечникова, И. В. Самарина), антихудожественной карикатурности «новых героев» М. Стебницкого (Н.С. Лескова) и Д. Н. Мордовцева.
Сквозь призму творений второстепенных писателей Салтыков стремится рассмотреть наиболее насущные вопросы современной общественной и литературной жизни. Широкую известность получила, например, его короткая, но емкая реплика о творчестве Достоевского, высказанная в рецензии на роман И. В.Омулевского (1871). Критик одним из первых обратил внимание на особенность идейно-художественной позиции автора «Идиота»: он «не только признает законность тех интересов, которые волнуют современное общество, но даже идет далее, вступает в область предведений и предчувствий, которые составляют цель не непосредственных, а отдаленнейших исканий человечества»2. Смысл современных общественных процессов, появление и развитие новых социально-освободительных потенций становится главной темой размышлений писателя-народника и в других статьях.
1Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1970. Т.9. С. 33.
2Там же. С. 412.
Не менее отчетливую гражданскую позицию обнаруживал в своих литературно-критических публикациях Лесков. Получив скандальную известность как один из лидеров «антинигилистического» течения в русской литературе, будущий автор «Очарованного странника» стремился отделить искренность обостренного чувства социальной ответственности Чернышевского и героев его романа «Что делать?» от порочного, модно-эгоистического экстремизма всего демократического движения. Будучи последовательным противником социального радикализма, Лесков, как и многие его единомышленники, в своем творчестве подчеркивал духовное богатство и своеобразие русской народности, став одним из главных знатоков отечественной религиозной (житийной, апокрифической, старообрядческой) литературы. Вслед за Страховым он восторженно-апологетически воспринял художественные и религиозно-педагогические произведения Л. Толстого, сочувственно размышляя о героическом пафосе «Войны и мира» (статья 1869 г. «Герои Отечественной войны по гр. Л. Н. Толстому»). Лесков, правда, не соглашался с критиком «Зари» в оценке Толстого как великого «реалиста»: по его убеждению, ничего общего с реализмом не имеет описание предсмертных прозрений князя Андрея; Толстой принадлежит к числу людей «сильных и ясных во всех своих разумениях дел жизни не одною мощию разума, но и постижением всего «раскинутого врозь по мирозданию» владычным духом, который, «в связи со всей вселенной, восходит выше к божеству»...»1. Защищая Толстого от несправедливых, по его мнению, характеристик, Лесков резкой отповедью встретил религиозно-критические инвективы К. Н. Леонтьева. В статье «Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как ересиархи» (1883) писатель именно «религию любви» Толстого, а не «религию страха» Леонтьева посчитал более соприродной христианской морали в ее изначальных, сущностных основаниях.
1Н. С. Лесков о литературе и искусстве. Л., 1984. С. 108.
Одним из самых незаурядных явлений литературной жизни 1870-х и начала 1880-х годов стал «Дневник писателя» Ф. М. Достоевского, немало страниц которого посвящено общественно-эстетическим проблемам. В главах о творчестве Некрасова, Л. Толстого, Пушкина, в многочисленных репликах и упоминаниях о Гоголе, Достоевский продолжил излюбленные размышления, пафос которых сводился к утверждению исключительной общечеловечности русского сознания, особой роли отечественной словесности как выразительницы национального культурного достояния. В своих эстетических воззрениях писатель отстаивал категорию художественной правды в качестве главного критерия ценности и значительности произведения искусства. В главе «По поводу выставки» (1873), оценивая картину И. Е. Репина «Бурлаки», Достоевский с удовлетворением подчеркивал истинную жизненность, «натуральность» изображенных художником людей, свободную от тенденциозного социального диктата: их «смиренная невинность мысли» достигает гораздо большего «направительного», либерального воздействия, чем если бы они кричали с картины зрителю: «Посмотрите, как я несчастен и до какой степени ты задолжал народу!»1.
В русле традиционного реалистического представления об искусстве Достоевский полагал, что писатель должен отображать «главную идею» действительности, но, допуская некоторое противоречие, протестовал против крайнего типологизма; когда у «типиста-художника» герой из народа говорит «эссенциями», «характерностями сплошь, по записанному — <...> выходит неправда. Выведенный тип говорит как по книге»2. Естественно, что важным фактором оценки Достоевским того или иного произведения являлось соответствие проблемно-тематических задач художника взглядам самого автора «Дневника писателя». Так, в творчестве Некрасова Достоевский выделил стихотворение «Влас», в котором представлен «величавый образ народный» смирившегося и пришедшего к Богу героя. Пристрастно размышлял Достоевский и о Левине из «Анны Карениной», сообразуясь с собственными внешнеполитическими и религиозно-философскими убеждениями. Вместе с тем, очевидное расхождение в позициях не помешало писателю посвятить проникновенно-задушевные строки Некрасову после его кончины. Трагически противоречивый гений поэта, его безграничное сострадание народу Достоевский расценил как еще одно величайшее проявление русского духа.
Однако главным выразителем своеобразия и могущества русской национальности для Достоевского в течение долгого времени оставался Пушкин. Знаменитая речь Достоевского о Пушкине, вызвавшая небывалый ажиотаж на пушкинском празднике 1880 г., явилась громким финальным аккордом многолетних философско-эстетических раздумий писателя. Вдохновенная логика Достоевского связала автора «Евгения Онегина» с давними идеями о всечеловечности русского народа — именно Пушкин первым воплотил гениальные возможности национального сознания к пониманию и освоению чужих, инородных эмоциональных и интеллектуальных комплексов, создав вполне «испанского» «Каменного гостя», «английский» «Пир во время чумы», погрузившись в глубины исламского миропонимания в «Подражании Корану» и в тайны Древнего мира в «Египетской ночи». Пушкин создал и два самых значительных, истинно народных типа — Онегина, «русского скитальца», оторванного от «почвы» и стремящегося вернуться к национальным истокам в символической последней сцене романа в стихах, и Татьяны, в образе которой Достоевский увидел «апофеозу русской женщины» и которая поразила автора речи своей душевной красотой, бессознательным, природным умом и тактом.
1Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В ЗО т. Л., 1980. Т.21. С. 74.
2Там же. С. 88.
В страстных размышлениях Достоевского Пушкин предстает не только символом прошлого отечественной литературы; создателю «Дневника писателя» важно наметить будущие маршруты становления русской нации, которое олицетворяет пушкинский гений. Своей речью о Пушкине Достоевский, по сути, начал философско-футурологическую линию русской мысли, которая нашла продолжение в трудах В. С. Соловьева, Д. С. Мережковского и других знаменитых литераторов рубежа XIX и XX столетий. И не случайно Достоевский, не оцененный по достоинству современниками, стал одним из главных героев литературно-критических рефлексий новой эпохи — эпохи Серебряного века.