Роман-эпопея «Тихий Дон» — одно из ярких явлений русской литературы XX века, стал воплощением большого художественного таланта советского прозаика М. А. Шолохова. Быт и нравы родного Дона, исторические судьбы казачества, за которыми проглядывает судьба всего русского народа, трагедия человеческой личности, оказавшейся перед сложным выбором жизненного пути в эпоху войн и революций, — таково вкратце содержание четырех книг эпопеи Шолохова. Тема революции и Гражданской войны нашла свое отражение уже в ранних произведениях Шолохова, например в «Донских рассказах». В них все герои, как правило, резко делятся на положительных и отрицательных: бойцов Красной армии, советских активистов, белых бандитов, кулаков и подкулачников. Излюбленным сюжетом молодого писателя становится смертельное столкновение ближайших родственников: отца и сына, родных братьев. Свою верность коммунистической идее молодой Шолохов неизменно подтверждает, подчеркивая приоритет социального выбора над любыми человеческими отношениями, включая семейные. В «Тихом Доне» позиция автора оказывается более сложной: несмотря на его прямые декларации, выражающие просоветскую позицию, в романе все же проявляется художественная объективность и общечеловеческий гуманизм Шолохова-писателя.
Революция и Гражданская война, изображению которых посвящена большая часть романа-эпопеи Шолохова, разделяют некогда единый народ на враждующие станы, непримиримо отстаивающие свою классовую правду. «Ты гляди, как народ разделили, гады! Будто с плугом проехались...» — восклицает на первых страницах третьей книги Петр Мелехов. Отчуждение возникает даже между братьями Мелеховыми, выбравшими разные дороги в жизни. Уверенный в том, что он попал «на свою борозду», Петр опасается за Григория, который может переметнуться к красным. «И ему и Григорию было донельзя ясно: стежки, прежде сплетавшие их, поросли непролазью пережитого, к сердцу не пройти». Распадается многолетняя человеческая дружба. Дружившие с детства, Григорий Мелехов и Мишка Кошевой становятся непримиримыми идейными врагами. Исходя из логики Гражданской войны, Кошевой лично расстреливает Петра, родного брата Григория Мелехова, восставшего с другими казаками против большевиков. А впоследствии требует, чтобы уволенный из Красной армии и только что вернувшийся домой Григорий немедленно шел в военкомат для регистрации, зная, что его арестуют и скорее всего казнят как потенциального врага советской власти.
Классовая непримиримость враждующих сторон, каждая из которых была уверена в своей правоте, достигает предела. И хотя на словах никто не хочет Гражданской войны, но на деле ни один из противостоящих лагерей не желает отступить от своих политических притязаний. Столкновение интересов оказывается неотвратимым, виноваты в этом и большевики, и представители контрреволюции. Возможно, если исходить из анализа образной системы, Шолохов большую ответственность возлагает на большевиков, которые и совершили революцию. Илья Бунчук первым застрелил своего боевого товарища Калмыкова за оскорбление Ленина. Потом, в ноябре 1918 года, увидев, как двое красногвардейцев пристреливают пленного офицера, он говорит Анне Погудко: «Вот это мудро! Убивать их надо, истреблять без пощады!» Не менее решителен в этом вопросе и Штокман. По приказу Под- телкова без суда порубили пленных офицеров во главе с Чернецовым вопреки поручительству взявшего их в плен Голубова. В Вешенской расстреляли без особого разбирательства первых семерых арестованных с хутора Татарского, в том числе Мирона Григорьевича Коршунова и Авдеича Бреха, оправдывая это логикой классовой борьбы. Далее число жестокостей все возрастает, что порождает и самозащиту и месть. Даже самый мягкий из последователей Штокмана, Иван Алексеевич Котляров, претерпев страшные муки в плену, перед своей гибелью ожесточается: «Воевал с ними и их же жалел сердцем... Не жалеть надо было, а бить и вырубать все до корня!» Автор едва ли солидаризируется в этом вопросе с кем-нибудь из персонажей, но именно поэтому бесспорны его большая художественная объективность и общечеловеческий гуманизм.
Стремление с корнем вырвать «сорную траву» характерно для обоих враждующих сторон. Однако, как предупреждает дед Гришка Мишку Кошевого, пришедшего сжечь курень Коршуновых: «Атце какой мерой меряете, тою и воздается вам».
Правда, среди персонажей-большевиков нет такого палача-любителя, как Митька Коршунов, среди белых. Упоминается только комендант-взяточник в Ростове, «форменный садист, безобразник, сволочь», на место которого во второй книге назначают Бунчука. Бунчук же, занимаясь расстрелами, пытается сохранить свою человечность, он думает, что, расстреливая классовых врагов, приносит пользу. Он приходит в смятение лишь во время расстрела человека, у которого все руки оказались в мозолях. И его совесть не выдерживает, он заболевает от такой работы, а потом уходит на фронт. Этот относительно положительный из заметных персонажей-большевиков погибает в середине романа, расстрелянный вместе с другими членами экспедиции Подтелкова.
Разворачивающаяся борьба все глубже засасывает самых разных героев. И опять казаки, мечтающие о мире, о работе на земле, вновь вынуждены браться за оружие. Никто не хочет брать на себя ответственность за накаляющуюся обстановку. Подтелков упрекает своих политических противников: «Не мы, а вы зачинаете гражданскую войну!» — но условием прекращения наступления Красной армии ставит передачу власти ревкому. В ответе донского правительства ревкому говорится о том, что оно не желает гражданской войны: «Правительство полагает, что, если посторонние области отряды не будут идти в пределы области, — гражданской войны и не будет, так как правительство только защищает Донской край...» Но виноваты все-таки обе враждующие стороны, и белые и красные, а затем и повстанцы, поначалу избравшие, как казалось, третий путь: выступая против большевиков, они сохранили обращение «товарищ».
Шолохов явно не сочувствует идее донского сепаратизма, связанной с образами Чубатого и Изварина. Но без комментариев остаются высказывания ряда персонажей о советской власти. «Хозяйственному человеку эта власть жилы режет», — утверждает богатый Мирон Григорьевич. По словам здорового казачины, встреченного Григорием у Кудинова, лодырям «самая жизня с этой властью». С другой стороны, в третьей книге старовер говорит Штокману: «Потеснили вы казаков, надурили, а то бы вашей власти и износу не было. Дурастного народу у вас много, через это и восстание получилось».
Шолохов, как и многие его герои, включая Григория и Ивана Алексеевича, приветствует идею равенства. Если Пантелей Прокофьич гордится своими сыновьями-офицерами и особенно Григорием, который, как генерал, командует дивизией, то Подтелкова он не может признать во главе Донского края, поскольку тот по чину всего лишь вахмистр. Григорий же, еще во время призыва в армию столкнувшийся с брезгливым отношением к нему врачей и офицеров, а потому чувствующий себя совершенно чужим среди тех, к кому он по чину принадлежит, так и не смиряется с социальным расслоением, высказывается против «ученых людей» и «господ», которые «спутали» таких простых людей, как он. Особенно показательно его столкновение с генералом Фицхелауровым, от которого он требует отношения к нему как к такому же командиру дивизии. Потому-то Григорий, по выражению командующего повстанческой армией Кудинова, «недоделанный большевик». Но тот же Кудинов, в сущности, признает воздействие революции на народную психологию: «Гордость в народе выпрямилась». Казак-рабочий Иван Алексеевич Котляров и вовсе сияет, побывав у председателя окружного ревкома: «Вошел к нему в кабинет.
Он поручкался со мной и говорит: «Садитесь, товарищ». Это окружной! А раньше как было? Генерал-майор! Перед ним как стоять надо было? Вот она, наша власть-любушка! Все ровные!» Однако Григорий возражает ему «по старой дружбе»: «Этим темный народ большевики и приманули... А куда это равнение делось? Красную армию возьми: вот шли через хутор. Взводный в хромовых сапогах, а «Ванек» в обмоточках. Комиссара видал, весь в кожу залез, и штаны и тужурка, а другому и на ботинки кожи не хватает. Да ить это год ихней власти прошел, а укрепятся они, — куда равенство денется?..» И потом добавляет: «Уже ежли пан плох, то из хама пан во сто раз хуже!» Автор тут определенно больше на стороне Григория. «Твои слова — контра! — холодно сказал Иван Алексеевич, но глаз на Григория не поднял». Вскоре казак, который подвез Штокмана и получил сорокарублевую керенку, заметит: «Ишь вон ты, сорок целковых отвалил, а ей, поездке, красная цена пятерик».
Григорий не раз сознается в своей неправоте, думает об ответственности. Еще во время восстания он говорит: «Неправильный у жизни ход, и, может, и я в этом виноватый...» А ближе к концу романа Григорий призывает убийцу своего брата к примирению и признает свои «прошлые грехи». После этого ему снится, как перед атакой под ним сползает седло, к его стыду и ужасу: «Полк пошел в атаку без него...» Можно видеть в этом символе натяжку, упрощенное объяснение того, что прежде представало во всей сложности, объяснение, вызванное обстановкой конца 30-х годов, когда дописывался «Тихий Дон». Но вне политической конъюнктуры возможен и вопрос о том, полноценен ли «полк» без правдоискателя Григория Мелехова. Во всяком случае, Григорий и вместе с ним автор не склонны безоговорочно признавать чью бы то ни было правоту. «Неправильный ход» жизни обусловлен явно не только шатаниями людей, подобных Мелехову. Кончается все хоть и «огромным, сияющим», но «под холодным солнцем миром», с которым героя «пока еще роднило» только маленькое существо, сирота, напоследок взятый на руки исстрадавшимся отцом.