(р. 1933)
Евгений Александрович Евтушенко — русский поэт. В его лирике остро поставлены сложные вопросы нравственности и истории, проблемы гражданственности, морали, международной политики. Ему принадлежат сборники «Шоссе Энтузиастов» (1956), «Интимная лирика» (1973), «Граждане, послушайте меня» (1989); поэмы. Евтушенко написаны романы «Ягодные места» (1981), «Не умирай прежде смерти« (1994). Он занимался переводами. Работал в кино (авторские фильмы: «Детский сад», 1984, «Похороны Сталина", 1990). В 1984 г. Е. Евтушенко был удостоен Государственной премии СССР.
В стихотворении речь идет о том, что судьба каждого человека интересна, «как история планет», что каждая судьба особенная. Даже незаметный человек интересен — своей незаметностью. У каждой личности свой неведомый, тайный мир. Со смертью человека умирает именно его мир — его первый снег, первый поцелуй, первый бой... Многое остается после людей — «книги и мосты», «машины и художников холсты», но все-таки что-то уходит.
Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?
Мы ничего не знаем о своих близких, хотя, казалось бы, знаем многое. Люди уходят, и тайные миры уже невозможно возродить.
Уходят люди... Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать...
Идут белые снеги, как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
да, наверно, нельзя.
Чьи-то души, бесследно
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
Я не верую в чудо.
Я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
И я думаю, грешный,—
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
А любил я Россию
всею кровью, хребтом —
ее реки в разливе
и когда подо льдом.
Дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно
для России я жил.
И надеждою маюсь —
полный тайных тревог, —
что хоть малую малость
я России помог.
Пусть она позабудет
про меня без труда,
только пусть она будет
навсегда, навсегда...
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня.
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои и чужие заметая следы...
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду ия...
Г. Мазурину
Я на сырой земле лежу
в обнимочку с лопатою.
Во рту травинку я держу,
травинку кисловатую.
Такой проклятый грунт копать —
лопата поломается,
и очень хочется мне спать.
А спать не полагается.
"Что,
не стоится на ногах?
Взгляните на голубчика!» —
хохочет девка в сапогах
и в маечке голубенькой.
Заводит песню, на беду,
певучую-певучую:
"Когда я милого найду,
уж я его помучаю».
Смеются все:
«Ну и змея!
Ну, Анька, и сморозила!»
И знаю разве только я
да звезды и смородина,
как, в лес ночной со мной входя,
в смородинники пряные,
траву
руками
разводя,
идет она, что пьяная.
Как, неумела и слаба,
роняя руки смуглые,
мне говорит она слова
красивые и смутные.
Б. Ахмадулиной
Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в праздной суете
разнообразные не те.
И он
не с теми ходит где-то
и тоже понимает это,
и наш раздор необъясним,
и оба мучаемся с ним.
Со мною вот что происходит:
совсем не так ко мне приходит,
мне руки на плечи кладет
и у другой меня крадет.
А той —
скажите, бога ради,
кому на плечи руки класть?
Та,
у которой я украден,
в отместку тоже станет красть.
Не сразу этим же ответит,
а будет жить с собой в борьбе
и неосознанно наметит
кого-то дальнего себе.
О, сколько нервных
и недужных,
ненужных связей,
дружб ненужных!
Во мне уже осатаненность!
О, кто-нибудь,
приди,
нарушь
чужих людей соединенность
и разобщенность
близких душ!
Ю. Казакову
Дремлет избушка на том берегу.
Лошадь белеет на темном лугу.
Криком кричу и стреляю, стреляю,
а разбудить никого не могу.
Хоть бы им выстрелы ветер донес,
хоть бы услышал какой-нибудь пес!
Спят как убитые... «Долгие крики» —
так называется перевоз.
Голос мой в залах гремел, как набат,
площади тряс его мощный раскат,
а дотянуться до этой избушки
и пробудить ее — он слабоват.
И для крестьян, что, устало дыша,
спят, словно пашут, спят не спеша,
так же неслышен мой голос, как будто
шелесты сосен и шум камыша.
Что ж ты, оратор, что ж ты, пророк?
Ты растерялся, промок и продрог.
Кончились пули. Сорван твой голос.
Дождь заливает твой костерок.
Но не тужи, что обидно до слез.
Можно о стольком подумать всерьез.
Времени много... «Долгие крики» —
так называется перевоз.
Как-то стыдно изящной словесности,
отрешенности на челе.
Как-то стыдно натужной небесности,
если люди живут на земле.
Как-то хочется слова непраздного,
чтоб давалось оно нелегко.
Все к Некрасову тянет, к Некрасову,
ну, а он — глубоко-глубоко...
Как-то стыдно сплошной заслезненности,
сострадательства с нимбом борца.
Как-то стыдно одной заземленности,
если все-таки есть небеса.
Как-то хочется слова нескушного,
чтоб лилось оно звонко, легко,
и все к Пушкину тянет, все к Пушкину,
ну, а он — высоко-высоко...
«Поэтический бум» в 1960-х гг. был следствием «оттепели». «Оттепель» повлекла за собой невиданный всплеск в поэзии — «замороженное» до этого слово выплеснулось прежде всего в лирике. Слово расковалось, перелилось в мысль, в образ. В эти годы в советскую литературу вошли поэты, которые принесли с собой немало нового и развили старые традиции. Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский — все они относятся к шестидесятникам, которые до сих пор гордятся тем, что необыкновенно расширили состав поэтической аудитории. Это потребовало создания особого поэтического языка — языка, доступного для начинающего.
Шестидесятники выступили в качестве популяризаторов, умело примерившихся к возможностям своего слушателя и читателя, к требованиям аудитории, преимущественно молодежной.
Многообразна тематика их творчества, а поэзия глубоко лирична, интимна.
Одна из главных идей их поэзии — гражданственность, главные раздумья — о совести и долге. Так, творчество Евгения Евтушенко — размышления о своем поколении, о доброте и злобе, о приспособленчестве, трусости, карьеризме и подлости.
Мы знали голода и холода,
Нас корчил тиф, душила нас разруха.
Но верю — ставить вещь превыше духа
Нам не позволит совесть никогда...
Гражданственность и публицистическая направленность отличают и творчество Роберта Рождественского. Но это не значит, что в его стихах не нашлось места любовному чувству, философским размышлениям о добре и зле, о смысле жизни — в стихотворении «Радиус действия», например, поэт идет от частного к общему. Его лирический герой пытается спрятаться от собственных чувств, но от них невозможно дистанцироваться в буквальном смысле. Так же и «у правды и у лжи», «у подлости и злобы» есть радиусы действия.
Тематика стихотворений шестидесятников разнообразна, как и собственно поэтическая речь. Впервые в советской поэзии Белла Ахмадулина заговорила высоким поэтическим слогом. Возвышенная лексика, метафоричность, изысканная стилизация «старинного» слога, музыкальность и интонационная свобода стиха делают ее поэзию легко узнаваемой, отличной от стихотворений других авторов.
В своих стихах Ахмадулина стремится воспеть, «воздать благодаренье» «любой малости»; ее лирика переполнена признаниями в любви — прохожему, читателю, но прежде всего друзьям, которых она готова простить, спасти, защитить. «Дружество» — основополагающая ценность ее бытия.
Душевные страдания Ахмадулина не воспроизводит, а лишь указывает на них. Трагизм бытия излагается ею в иносказательной форме. Самое же большое место в поэзии Ахмадулиной занимают стихи о поэзии, самом процессе творчества.
Лирику другого шестидесятника — Андрея Вознесенского — отличает то, что в ней искрится и брызжет звуковая энергия стиха. Звуки льются легко, непринужденно. Это постоянный молодой прорыв к смыслу, сути. Язык его поэзии — язык современного человека. В современной речи поэт ищет отборное зерно.
В стихах Вознесенского нет пейзажей, идиллий, сельских видов, нет зеркального изображения природы — он посмеивается над «диапозитивностью», — а есть ее обобщенный ^ нередко гротесковосимволический образ.
Природа его лиризма своеобразна. Поэт то растворяет лирическое чувство в чувстве «истории самой», то перевоплощает его в грусть, радость, иронию, гнев... Он прибегает к гиперболе, гротеску, игровому моменту.
Перед поэтом, как и перед его читателями, вставшими к главным пультам времени и судьбы мира, возникает множество неотложных проблем. Эти проблемы надо решать, на вопросы необходимо отвечать.
От имени многих своих современников Вознесенский говорит: «что-то в нас вызревает», вызревает трудно, но неодолимо. Что-то вызревало и в нем самом. Так забрезжил «зарев новых словес, зарев зрелых предчувствий».
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей...
Лирический герой находится один «в бескрайнем мертвом поле». Вокруг его оцепеневшие снега, темное небо без звезд. Неожиданно он увидел «тихий свет» и пошел на него.
Я был совсем как снежный человек,
Входя в избу (последняя надежда!),
И услыхал, отряхивая снег:
— Вот печь для вас и теплая одежда...
Потом хозяйка слушала меня,
Но в тусклом взгляде
Жизни было мало,
И, неподвижно сидя у огня,
Она совсем, казалось, задремала...
Автор видит на стене один из «желтых снимков», которых так много на Руси.
И вдруг открылся мне
И поразил
Сиротский смысл семейных фотографий:
Огнем, враждой
Земля полным-полна,—
И близких всех душа не позабудет!..
— Скажи, родимый,
Будет ли война? —
И я сказал: — Наверное, не будет.
— Дай Бог, дай Бог..
Ведь всем не угодишь,
А от раздора пользы не прибудет...
И вдруг опять:
— Не будет, говоришь?
— Нет, — говорю,— наверное, не будет.
— Дай Бог, дай Бог...