— Бабушка, что такое сказка? К чему она нужна; ведь это всё неправда, выдумка? Разве были когда-нибудь скатерти-самобранки да ковры-самолёты, волшебники и волшебницы?
Бабушка посмотрела на внучку сквозь свои окошечки в томпаковой оправе, в которой каждое стекло было с добрый пятак, по
смотрела, улыбнулась своей ласковой, доброй улыбкой, поправила чулок и платок, погладила Ваську и сказала:
— Ну, садись, слушай!
И внучка тотчас же уселась на скамеечку у ног бабушки, потому что слушать у ней всегда была охота смертная.
— За горами, за долами, — так начала бабушка, — за морями-окианами, за реками быстрыми, за песками сыпучими, за болотами трясучими, за борами дремучими, в земле Трухтанской, в царстве Мурзаханском жил- поживал царь Альбазар с царицей Наяной и с дочкой Альмарой, ясной душой. В целом свете не было девушки краше Альмары-ду- ши. Встанет она — и все травки поднимутся, пойдёт она — все птички летят за ней. За ней солнышко ходит, к ней ветерок ластится, и все люди на неё не налюбуются.
— Ну, Альмара моя милая, — говорит царь Альбазар, — исполнилось тебе шестнадцать лет, совершеннолетие, и надо справлять его, праздновать по всей земле.
И послал царь герольдов и вестников в царства дальние и ближние, всех звать, приглашать, чтобы все ехали справлять весёлый пир, на всю землю Мурзаханскую.
И потянулись, поехали из ближних и дальних стран цари и царицы, царевичи и царевны, короли и королевы, принцы и принцессы, рыцари храбрые и витязи удалые. Все едут, спешат, скачут, летят, на конях и верблюдах, на оленях и страусах, на орлах и лебедях, пыль столбом, дым коромыслом.
Весь дворец царя Альбазара к празднику обновили, поправили. Все хрустальные башенки вымыли, вычистили. Все серебряные крылечки кирпичиком вытерли. Все они сияют, светятся, а все главы и куполы золотые как жар блестят, горят-радуются.
И вот настал торжественный день. Все посели в полукруг на высоком крыльце и впереди всех, на высоком серебряном стульчике сидит Альмара-душа, и вся краса её, словно солнце, играет и светится. Сидит она в серебряном платье, золотыми узорами затканном, жемчугом разукрашенном, камнями самоцветными обсыпанном.
А удалые витязи, храбрые рыцари, принцы, королевичи, князья и царевичи в сторонке на конях сидят, дивуются-любуются, и каждый готов за неё в огонь и в полымя.
А музыка играет-гремит, трубы трубят, знамёна веют, разноцветные флаги вьются-развеваются.
Выезжают герольды, глашатаи, в трубы трубят, царскую волю вещают.
— Эй, вы, гой еси, удалые витязи, славные рыцари благородные! Кто желает, выходи на бой за прекрасную царевну Альмару, утеху сердечную!
Затрубили герольды в первый раз, выехал славный витязь Ашур-Тур, Аксайский князь. Чёрный конь под ним, словно буря косматая, и вьёт, и метёт, по земле расстилается; из ноздрей пламя бьёт, из ушей дым валит.
Вьются перья красные, словно пламя огненное, на чёрном высоком шишаке князя Аксайского, блестят его латы железные, седая борода вихрем разметалася, чёрные очи, словно угли, горят и жгут.
— Эй! — кричит он зычным голосом и махает копьём. — Эй, кто хочет моей силы испытать-отведать, побиться за прекрасную царевну Альмару!
Но никто не отвечает на этот зов, все молчат, прижимаются. Только царь с царицей грустно переглянулися, сердце у них упало, замерло, чует оно беду неминучую. Выехал на битву злой колдун-чернокнижник, выехал биться за их дочку милую, за свет Альмару прекрасную.
И дочка смутилась, сидит ни жива ни мертва.
Вдруг затрубили трубы кованые, выезжает из дальних рядов молодой князь Максютский, свет Елизар Альманзарыч. Белый кафтан на нём серебром блестит. Белый конь под ним гордо идёт, прижимается; весь обвешан он цацами золотыми и гремит, и звенит колокольцами серебряными. А сам князь, словно ясный месяц, светит, улыбается. Золотые кудри по плечам вьются. Алая шапочка с белым пером набекрень перекошена. И сидит он молодцом, в правой руке держит копьё булатное, в левой руке — крепкий кованый щит.
Побледнела, покраснела Альмара-душа, чуть не плачет; оглянулась она на отца, и хочется сказать ей:
— Родитель милый, отесинька родненький! Не вели ты им биться, не хочу я чужой гибели за свою красоту нежеланную.
Но трубят трубы кованые. И скачет, летит конь Ашура-Тура Аксайского, а белый конь Елизара Альманзарыча на месте стоит, уши приложил и бьёт копытом, сторонится.
Словно вихорь, налетел колдун на князя, — так что белый конь нагнулся. Разогнал Ашур-Тур Аксайский копьё булатное и ударил им. Но закрылся князь щитом крепким, и прямо в щит угодило копьё. Раскололся щит — не выдержал. Ашур-Тур Аксайский пронёсся мимо, и ударился конь о дощатый забор.
Пошатнулся колдун, побагровел, потемнел, ударил он со злобой вороного коня тяжёлой булавой, и конь рассвирепел, распалился как бешеный, метнулся он на белого коня Елизара, и не выдержал белый конь: грянулся оземь, и вместе с ним полетел Елизар.
Но не успел долететь до земли, как пёрышко, вскочил он на ноги, обернулся он вполоборота, а Тур Аксайский закружил, закрутил и прямо налетел на копьё Елизара Альманзарыча.
Зацепило копьё панцирь колдуна и высоко к небу взметнуло Ашура-Тура Аксайского. Взлетел колдун и со свистом брякнулся о сыру землю, так что пыль столбом пошла и все витязи ахнули.
Повели Елизара Альманзарыча к трону царскому. Поднялась со стульчика Альмара прекрасная, поднялась краше солнца красного, поднялась, зарделась, словно маков цвет. На одно колено перед ней опустился Елизар, и повязала она ему на плечо серебряный шарф, а сама задрожала вся, обернулась, стрелой бросилась на грудь к отесиньке милому.
А трубы гудят, играют бубны, литавры гремят, звенят; барабаны заморские дробью рассыпаются.
И все гости, короли и князья, витязи удалые и рыцари храбрые встали со своих мест, кричат, руки подняли.
— Да здравствует Елизар, князь Максютский, и Альмара прекрасная!..
А слуги, кравчие несут уж, заготовили стопы мёду столетнего, несут кубки шипучих, заморских вин...
А Елизар и Альмара подле царя Альба- зара стоят.
У обоих радость в сердцах ключом бьёт и пенится. У обоих очи горят-светятся, и не могут они их друг от друга отвести.
И пошли пиры да потехи. Пируют гости и день, и два, и целую неделю, жениха с невестой чествуют, а жених с невестой, как голубки сизые, воркуют и милуются.
Прошла неделя, словно день пролетел, и через три дня уже свадьба назначена. Примеривает Альмара платье подвенечное, самоцветными камнями разубранное, и в этом платье горит её краса и краше самоцветных камней Елизару Максютскому кажется. Настал канун свадьбы, — все гости ждут, собираются, к венчальному пиру приготовляются. А на кухне сотня-другая поваров стряпают, готовят великий пир на весь честной мир. А кравчие царские выкатывают, приготовляют бочки с винами заморскими, с меда- ми ставлеными.
Да, видно, в недобрый час свадьба началась. С вечера непогодушка разыгралася. Чёрные тучи понашли, надвинулись, покрыли небо ясное. Злые вихри налетели — всё рвут и метут. Заблестели, засверкали частые молнии. Всё небо словно огнём белым и блестит, и горит. И ударила молния в старый дуб, что стоял на царском дворе, изломала, исщепала старый дуб. А другая молния ударила в царскую рощу, и запылала вся роща, словно осенний лист. Выскочили гости на широкое крыльцо, ахают, дивуются, а царевны и королевны в теремки попрятались, уткнули головки в перины пуховые, молятся Перуну: пронеси, грозный бог, гром и бури бурливые, угаси свой огонь, утиши перуны громовые.
Выбежала и Альмара-душа со своим женихом. Жаль ей было старой отцовской рощи. С ужасом смотрит она, как горят липы столетние, дубы вековые, а Елизар зовёт её:
пойдём, пойдём, поглядим ближе — взойдём на вышку высокую!
И послушалась его Альмара-душа; пошли они по крыльчикам, переходникам, а буря лютая рвёт и метёт. Сорвала она платочек с головы царевны Альмары. Засмеялась она и бойко побежала вперёд. Сорвала буря лютая, закрутила, унесла тёплую епанечку с белоснежных плеч Альмары-души. Засмеялись оба и ещё бойчей побежали вперёд. Обхватил, укрыл Елизар своей епанчой дорогую невесту свою. Прижалась она к его сердцу горячему: что мне бури, что мне громы, думает, ты мне свет и жизнь!
Взбежали они на вышку, — буря рвёт и метёт, с резвых ног валит; перед ними целое море огня, над ними огненные тучи, словно змеи, летят, дышат огнём и полымем, вспыхивают молниями горючими, гремят громами гремучими. И вдруг закрутила, загудела буря — налетела вихрем-вьюном, налетела страшная туча, завила, захватила и унесла Елизара...
Помертвела, вскрикнула Альмара-душа, и на жалобный крик разразилась туча страшным хохотом, и узнала она в этом хохоте голос злого колдуна Ашура-Тура Аксайского. Разразился гром, прогремел, раскатился по полям, по лесам, и замолк страшный хохот.
Упала Альмара-душа на колени, бьётся о грязную землю, как голубка трепещется, стонет, плачет, разливается.
Собрались, сбежались гости дорогие. Прибежал и отесинька милый, упал он подле дочки ненаглядной, упал на колени, поднимает её, расспрашивает, а сам побледнел как смерть, белее бороды своей, белее снегу белого.
Встрепенулись, зашумели гости, храбрые витязи и рыцари благородные, кричат, зовут слуг своих верных.
— Гой вы, слуги верные! Седлайте вы скорей ретивых коней, готовьте оружие крепкое!
Через час, собравшись, выехали, скачут, летят прямо к замку высокому, к замку Ашура-Тура Аксайского, что стоит наверху, на круче крутой. Весь тучами чёрными замок закутался, и бьют из туч молнии, во все стороны мечутся, а громы гремят, рассыпаются. Ни подъехать, ни подступиться, сила не берёт, руки опускаются, а из туч злой хохот гремит, расстилается, хохот злого колдуна Ашура-Тура Аксайского.
Вдруг загремел, загудел над замком, словно гром перекатный, голос Ашура-Тура Аксайского.
— Гой вы, витязи храбрые! Молодцы удалые! Рыцари благородные! Нет у вас силы Елизара, князя Максютского, у меня отнять. Идите с миром отколь пришли. Несите вы Альмаре-душе сказ-наказ: коли любит она жениха своего, пусть придёт за ним в крепкий замок мой. Не изымет сила, изымет простота, доброта. А ещё скажите ей, коли любит она жениха своего, пусть одна придёт, не страшась, не боясь ни грому, ни молнии, ни тёмной ночи, ни бури злой.
Поехали витязи, опустив удалы головы, поехали вспять, повезли недобрую весть.
Услыхала Альмара злой наказ: взметнулась, встрепенулась вся, давай собираться скорей.
И снарядилась, пошла Альмара-душа; вывели её батюшка с матушкой родимые; вывели, проводили в дорожный путь из терема: простились-прослезились, сами ей вслед глядят.
Идёт по дороге Альмара-душа. Ночка тёмная, растёмная. Злая буря ревмя ревёт, с резвых ног валит, а злой дождик бьёт-сечёт. Гремят громы грозные, сверкают молнии, стрелы огневые.
Бодро идёт Альмара-душа, бодро идёт, не глядит ни на что. Одна у ней мысль, думка горячая: как она высвободит друга милого, Елизара ненаглядного. Идёт и час, и два, идёт целую ночь. К утру зорька загорелася. Белый свет по низам ползёт, по лугам расстилается. Подошла Альмара-душа к круче-горе крутой и пошла по дорожкам змеиным.
Скользят ножки по мокрым камням, оступаются, бегут-шумят потоки с горы, с резвых ног валят. Идёт Альмара-душа, идёт ни на что не глядит. Одна у ней в сердце думка горячая: освобожу я жениха своего, Елизара ненаглядного!
Стала подходить к вершине горы. Развернулась гора, раскуталась. Унеслись тучи чёрные, и весь замок перед ней, как на ладон- ке, стал. Унеслись громы, молнии, только ви- хорь рвёт-гудит, с резвых ног валит.
Обошла Альмара весь замок три раза, обошла, перед воротами остановилася, а из-под ворот лезет-ползёт страшный, престрашный змей-горыныч злой. На голове у него острый гребень торчит, изо рта у него пламя летит. Злые глаза блестят и горят, на спине крылья нетопырьи трепещутся, а хвост, как змея, вьётся, ползёт, извивается. Протянул он к ней лапу когтистую, протянул, растопырил её.
— Стой! — говорит, — красна девица. Стой, душа Альмара прекрасная! За пропуск выкуп дают. Даром на сём свете ничего не делают.
— Что же я тебе дам? — говорит Альмара-душа, — нет со мной казны-мошны. Хочешь взять монисто моё из зерна бурмиц- кого? Хочешь взять грецку перевязь?
— Не надо монисто и перевязи. Береги для себя, а мне дай твою девичью красу, русую косу: годится малым деткам на подстилышек.
Схватилась Альмара за головку свою, схватилась, ужаснулася. А из-под перевязи руса коса скатилась, руса коса, девичья краса, — по земле коса расстилается. Любил эту косу Елизар, ненаглядный свет, целовал, миловал, каждый день расплетал, заплетал, приговаривал: «Расти ты, коса милой девушки, расти ей на утеху сердечную!»
И подумала Альмара-душа: даю я, мол, выкуп дорогой за дорогого друга сердечного. Подумала, посмотрела на косу в последний раз, поцеловала она её, промолвила: «Прощай, моя краса девичья, милей мне тебя мой ненаглядный друг: душу отдам за него, не только мою косыньку!»
— На! — говорит змею-горынычу, — бери мою косу. Не жаль мне её.
А змей-горыныч не заставил ждать-повторять: вскочил, подскочил, хамкнул зубами и отгрыз-откусил косу девичью.
Встряхнула волосами Альмара-душа, встряхнула, улыбнулася: «Легко и светло у меня на душе, — подумала она, — ближе я к другу ненаглядному».
Толкнул змей-горыныч ворота крепкие: широко ворота растворилися.
— Ну, ступай теперь, — кричит он, — девка стриженая, в замок Ашура-Тура Аксайского! Выручай жениха ненаглядного!
Вступила-вошла Альмара-душа в проходы с переходцами. Высокие стены со всех сторон поднимаются, чуть видно вверху небо серое. Ползут у ней под ногами змеи лютые. Ползут, шипят, приговаривают:
— Отогрей нас, красная девица, отогрей на белой груди, дай поспать, полежать, тёплой крови пососать!
Идёт Альмара-душа, не глядит на них; идёт длинным коридором, и глубже, всё глубже коридор в сырую землю опускается.
Сидят по сторонам на камнях больших жабы серые, глазищами зелёными ворочают, и горят глазища, в темноте светятся. Пищат, порхают злые мыши летучие; вьются около Альмары, вцепиться хотят.
Остановилась Альмара-душа. Сердце у ней в белой груди трепещется. Слёзы к сердцу подступают, белу грудь давят, за горло хватают, жмут. Остановилась Альмара, вскрикнула громким голосом:
— Гой ты! Где ты, мой жених дорогой! Где ты, свет души моей, Елизар Альманзарыч?
И слышит вдруг глубоко под землёй, в сторонке, дал ответ Елизар Альманзарыч.
— Здесь я, моя голубка-душа, здесь я, моя Альмара ненаглядная!
Встрепенулось всё сердце, всколыхнулась душа. Дух захватило в груди, потемнело в очах, помутилося, слёзы из глаз в три ручья хлынули.
Бросилась Альмара на голос, но вдруг перед ней стала-выросла высокая стена, сырая, почернелая, а над ней раздался голос злой Ашура-Тура Аксайского.
— Погоди, Альмара-душа! Не уйдёт от тебя твой Елизар. Коли пришла ты за ним в крепкий замок мой, то выкупи его из неволи злой, отдай мне, Ашуру, твою красу девичью, отдай розы, щёчки румяные, белизну бела личика, алые губки, зубки жемчужные, отдай ясные звёздочки, светлые глазыньки!
Ужаснулась Альмара-душа, покачнулась, о стенку скользкую ухватилася. Слёзы у ней в три ручья из ясных глазок покатилися.
— Ой ты, злой колдун Тур, Аксайский князь! Как же я отдам тебе девичью красу мою? Та краса моя заповедная, жениху моему полюбилася, — не моя она, а моего друга ненаглядного.
Отвечает ей Ашур-Тур, Аксайский князь:
— Как хочешь, красавица, царевна белолицая, отдашь красу — друга спасёшь, не отдашь — без друга домой пойдёшь. Не буду я внакладе, останется мне твой Елизар Альманзарыч, моих змейков-сосунков своей кровью поить-кормить. Посмотри на него, полюбуйся, девица-красавица!
И вдруг тихо-тихо стенка перед Альмарой расступилася. И видит Альмара: в тёмном подземелье, за решётками железными, сидит её жених, крепкими цепями прикованный, сидит белей стены каменной. А на груди у него сосунки играют, ползают, копошатся, белую грудь грызут, сосут, алые струйки по белой груди катятся.
Потемнел белый свет у Альмары в очах, слёзки застыли на глазах. Сердце в груди остановилося, — обмерла, упала Альмара-душа. Час и два пролежала она, себя не пом- нючи: очнулась, оглянулась, заплакала. Заплакавши, взмолилася:
— Ой ты, гой еси, злой колдун Ашур- Тур, Аксайский князь! Ты возьми скорей мою красу заветную, — отдай мне моего друга ненаглядного. Не за мою красу девичью полюбил меня Елизар Альманзарыч. Что краса красной девицы? Расцветёт она алым цветиком, отцветёт-пропадёт, словно яблонный цветочек осыплется.
И засвистел Ашур-Тур громким посвистом. Набежали-налетели злые карлы, встали вокруг Альмары-души злые карлы чёрные. Впереди них самый злой — хромой, горбатый, с седой бородой. Поднёс он Альмаре маленький горшочек, полный воды.
— Смотри, — говорит, — в воду, будем твою красоту снимать!
Взглянула в воду Альмара-душа — и вмиг сбежали с щёк розы алые: всё личико у ней пожелтело, головка закружилася. Отшатнулась она, ухватилась за белую грудь, а злой карло говорит, приказывает:
— Смотри! смотри, красна девица, не вся ещё снята твоя красота девичья.
Встряхнула волосами Альмара, снова начала смотреть. По личику побежали морщинки, складочки. Всё личико посохло, съёжилось, — побежала дрожь по рукам, ногам, по всем суставам, по белой груди, и вся белая грудь посохла, ввалилася. Побелели русы волосы, почернели белы зубки, в воду покатилися. Не стало сил у Альмары-души: отшатнулась, отвернулась она от горшочка, вся задрожала, затрепеталася, а злой карло пристаёт к ней, подступает, сверкает очами.
— Смотри! смотри! — говорит, — красна девица, не вся ещё снята твоя краса девичья. Остались у тебя ещё глазыньки, что светят, блестят жизнью сердечною.
Отвернулась Альмара-душа, за седую головку ухватилася, отвернулась, заплакала.
— Ой, ты, гой еси, злой колдун! — взмолилась она, — злой колдун Тур, Аксайский князь, обманул ты меня, злой колдун; взял ты вместе с девичьей красой мою молодость! Оставь же ты мне, колдун, мои глазки ясные. По ним узнает меня мой ненаглядный друг, Елизар Альманзарыч.
Отвечает Ашур-Тур, Аксайский князь:
— Хорошо, красна девица, оставлю я тебе твои глазыньки. Не узнает тебя по ним твой ненаглядный друг, не узнает старуху старую.
И засвистел, загремел Ашур-Тур, Аксайский князь. Разбежались карлы чёрные. Расступились стены высокие, разомкнулись замки, затворы крепкие, распались цепи железные. И предстал перед Альмарой-душой князь Елизар Альманзарыч.
На дворе белый день блестит, светит ярко солнышко, у Альмары-души туман в очах.
Видит не видит она, идёт, шатается бледная тень, и эта тень — её ненаглядный друг, светел свет Елизар Альманзарыч.
Горе сжало сердце, обессилило: упала Альмара-душа, упала на колени. Хочет вымолвить:
— Ненаглядный мой, счастье моё! Взгляни ты на меня, старуху старую, взгляни на свою Альмару, друга верного! Отдала я за тебя красу-молодость, за твою свободу желанную. Взгляни ты на меня, силы мои явятся, — в хилом сердце заиграет кровь горячая, встрепенётся сердце, оживёт любовью, радостью!
Поглядел Елизар Альманзарыч, поглядел на старуху старую, ничего не сказал.
«О чём, — подумал, — бедная старушка убивается, горько плачет, как река журчит, и выйду ли я на свободу из замка крепкого, увижу ли я мою звёздочку, увижу ли свет-Альмару, дорогую мою красну девицу?» Идёт он по переходцам, узким коридорчикам.
Идёт за Елизаром Альмара-душа, отгоняет злых летучих мышей, идёт, от злого горя шатается.
Вышел за ворота замка Елизар и оглянулся кругом. Далеко с горы крутой даль раскинулась, зеленеют леса, луга зелёные, ходят, гуляют по ним тени от облачков. Бегут серебряные змейки — речки серебряные, а на самом краю стоят, синеют горы высокие. Глядит Елизар на полуденну сторону. Там далеко, чуть видно, виднеется земля Альбазара-царя.
— Там, думается, там ждёт меня моя звёздочка ясная, там моя радость Альмара, утеха сердечная.
Сладко, ласково сердце встрепенулося. По душе истома прошла, голова закружилася. Потянулся Елизар, тихо на травку опустился, присел. Опустилась рядом с ним Альмара-душа.
Оглянулся Елизар, посмотрел на неё, видит, горько плачет старушка старая.
«О чём, — думает, — старушка разливается: кругом всё светло и радостно, солнце светит и птички порхают, поют. Красен, светел божий мир радостный!»
— О чём, — спрашивает, — ты, старушка старая, убиваешься? Поведай мне твоё горе, — авось вместе размыкаем.
Ничего Альмара-душа не ответила. Отняла она от глаз ручки старые: все морщинками ручки исчерчены; отняла, смотрит на Елизара прямо в глаза, ничего не видит. Бегут слёзки, катятся из ясных глазок в три ручья, катятся, застилают всё туманным пологом.
Вспомнил Елизар опять о своей Альма- ре-душе, потянуло сердце вдаль. Тихо поднялся он с лужаечки и пошёл.
Два часа шли, до первого поворота дошли. Ослаб, изнемог Елизар Альманзарыч, на камень придорожный опустился, присел, на плечо Альмары голову склонил. Поднесла ему к губам Альмара фляжку крепкого вина заморского, вина целебного, что взяла с собой из дому, и дала ему выпить три глотка.
Хмельное вино в голову ударило, окреп Елизар Альманзарыч. Встали, дальше пошли. Шли, шли и наконец с горы крутой спусти- лися, а солнце уже высоко стоит, с высоты небесной греет и палит. По лугам порхают бабочки легкокрылые, жужжат пчёлки-работницы, высоко-высоко в небе поёт жаворонок, поёт, щебечет, заливается.
Подошли к леску-рощице, на травку-му- равку в тень-прохладу опустилися.
— Не знаю, — говорит Елизар Альманзарыч, — дойду ли я завтра до дому? Спасибо тебе, старушка старая, помогла ты мне дойти, молодцу. Довела ты меня до царства Альбазара царя Берендеича, награжу я тебя за это златом-серебром. Там в дому ждёт меня невеста моя, Альмара-душа. Чай плачет, тоскует обо мне, голубка ненаглядная!..
Ничего Альмара-душа не ответила. Словно тисками железными сердце у неё сжалося. Пролетели мимо неё две ласточки-касатки сизокрылые. К тем ласточкам-касаткам со своим словом сердечным Альмара обратилася:
— Ласточки, вольные птички свободные! В вольном воздухе день-деньской вы купаетесь. Мила вам свобода, но милей её — любовь сердечная: без неё и свобода хуже неволи злой. Отдала я любовь, утеху мою, любовь друга сердечного за его свободу желанную. Выкупила я тою любовью моего друга из неволи злой. Видно, правду говорят люди: «Любовью свобода покупается...»
И вдруг замолкла бабушка, посмотрела сквозь окошечки, улыбнулася.
— Что же, бабушка, ты остановилась? 1то же дальше было?.. Он узнал Альмару ;вою милую?.. Бедная Альмара! Ну, бабушка, эассказывай дальше, пожалуйста, рассказывай скорей.
— Что же я тебе буду рассказывать?.. Дальше всё то же было... Тебе жаль Елизара Альманзарыча, жаль Альмару-душу, жаль всё доброе, хорошее, — и не жаль всё злое, дурное, не жаль Ашура-Тура Аксайского... Ну, значит, сказка и достигла цели! На это она годна. Этим она и красна и сильна. — Ведёт она к добру, сеет отвращение к злу. Разве тебе этого мало?..
