У мальчишки, продававшего на окраине Санта-Фе дыни, мы спросили, как проехать в Ситон-Виладж. Мальчишка слышал об этой деревне, но, пожалуй, только то, что она где-то есть. На помощь пришли покупатели дынь. Они немного поспорили по поводу места, где надо свернуть с дороги, и мы получили достаточно точный адрес. Свернув в сосновый с прогалами лес, сразу поняли: деревня недалеко — шоссе кончалось сыпучей песчаной дорогой, и где-то за молодым сосняком кудахтала курица.
Деревня по облику походила на наши дачные поселения. Дома были в зелени и стояли один от другого на почтительном расстоянии.
Нам нужен был дом Ситона, и мы окликнули девушку, поливавшую деревца.
— О, это рядом... Оставьте машину, я провожу.
И вот он, дом на склоне холма, дом Се- тон-Томпсона. (Мы говорим Сетон, американцы — Ситон.)
Воспоминания детства у многих связаны с книгами Сетон-Томпсона. И на меня волнение, любопытство, воспоминания — всё нахлынуло сразу, пока мы втроём подымались на холм. Это был дом дорогого для меня человека.
Выбежала чёрная собака и с дружелюбием, не подобающим встрече чужих людей, стала радостно бегать у ног. Во дворе за оградой послышался сторожевой лай другой собаки. Дверь дома была на замке.
<...> А теперь как следует оглядимся... Большая комната, полная книг и картин. Рояль в стороне. Кресло возле стола с резным приветствием: «Добро пожаловать, мои друзья!» В этом кресле сидели именитые гости — художники, писатели и учёные, приезжавшие в Ситон-Виладж. Но чаще в креслах сидели индейцы. Они жили тут на холмах, и двери дома были для них открыты в любые часы. На стенке свидетельство встреч — накидка из перьев индейца-воина. Ди надевает этот убор, позволяет его примерить и нам, объясняет значение сложного сочетания орлиных перьев, вышивки бисером и оторочки из горностаевых шкурок. Подобно нынешним орденам и армейским знакам отличия, накидка индейца давала встречному полное представление: с кем он имеет дело, ловок ли, отмечен ли знаком вождя? Сетон-Томпсон был у индейцев полным кавалером всех высших отличий и званий. Любой охотник из местного племени, увидев его убор, сразу бы это понял. Сетон-Томпсон гордился подобным признанием не менее, чем признанием его писательских и учёных заслуг. У него было даже индейское имя, для «бледнолицего» несколько мрачноватое, Чёрный Волк. Но зная, как высоко в иерархии обитателей леса ставят индейцы волка, не удивляешься выбору имени. К тому же волк — любимый герой в творчестве Се- тон-Томпсона. Письма индейцам и друзьям на Восток Сетон-Томпсон иногда не подписывал, а рисовал след волка — это и означало подпись. И было это не игрою в индейцев, не чудачеством пожилого уже человека. Всё было всерьёз. Уклад жизни индейцев, переплетённый с жизнью природы, был очень близок и дорог поселенцу холмов.
Но тут же в комнате, рядом с накидкой из перьев, — фолианты лучших изданий по биологии, труды по искусству и философии, произведения литературы, ноты, папки писем
со всего света и собственные книги писателя едва ли не на всех языках мира. <...>
— У него была переписка с Россией, — говорит Ди и без большого труда находит в папках письмо.
...Тут же дом остаётся по-прежнему только жильём. Паломничества сюда нет, оно было бы и обременительным для жильцов.
Следопыта Эрнеста Томпсона всегда волновали следы на снегу. С таким же чувством глядишь на бумагу со следами кропотливой работы. Рабочая комната в доме крошечная. Чёрный лакированный стол, стопка бумаги, перья и кисти в горшочке с индейским орнаментом, огрызки карандашей — любил писать простым карандашом. (Эта же склонность была у Пришвина, изводившего карандаш до размера напёрстка.) Работал хозяин этой маленькой кельи утрами, подымаясь с постели до того, как солнце всплывает над холмами.
— Работал отец до последнего дня. В этом кресле и умер.
Есть в доме кроме гостиной и мастерской некий алтарь, куда допускались немногие — только друзья, и то лишь самые близкие. Ступенек пятнадцать кверху по деревянной лестнице, и вот оно, заветное место Се- тон-Томпсона — лесная хижина в доме. Стены из толстых брёвен, бревенчатый потолок, грубоватый камин, заменявший костёр. Точь-в-точь избушка лесного охотника. На гвоздь в стене можно повесить шапку. Вытянешь ноги с грубого топчана — как раз достанешь до огня. Пахнет смолой и старым дымком. Это место для размышлений, воспоминаний, для сердечной беседы с человеком, который тебя понимает, который может вместе с хозяином долго глядеть на огонь без единого слова.
В природе он черпал всё, чем жив человек: насущный хлеб, поэзию, силу и мудрость. Жил он с сознанием, что является частью природы, и умирал уверенный: жизнь не была скроена по ошибке. 86 лет — пора подведения итогов. Но он не любил говорить о конце. На деликатный вопрос одного из друзей, коротавшего с ним вечера: «Где схоронить?» — он ответил примерно так же, как Лев Толстой: «Какая разница», — но так же, как и Толстой, уточнил: «Оставьте этим холмам...» Волю его исполнили. Урна с прахом стояла в нише постройки. А в 1960 году, в 100-летие со дня рождения Се- тон-Томпсона, в деревню съехались почитатели и друзья. Маленький самолёт поднялся сколько мог высоко над холмами и оставил в небе лёгкое облачко. Холмы, встающие друг за другом, — лучший памятник человеку, любившему эти места...
Пять часов в доме... Посещение жилища дорогого тебе человека — неважно, где оно расположено, в селе Михайловском, Константинове, Поленове, Спасском-Лутовинове, Ясной Поляне, городке Веймаре, в Тарусе, в Дунине под Звенигородом или тут, в Ситон-Виладж, — всегда убеждает в одном и том же: все творческие ценности создавались из вполне земных впечатлений, питались земны
ми соками, ничего избранного для художника и поэта на земле нет — один общий котёл на всех...
Чувство приближения к Человеку мы испытали и в доме Сетон-Томпсона. Добавилось что-то важное к тому, что хранилось в памяти с детства. Эти холмы. Кострище, не заросшее с той поры, когда старик в одиночестве или с индейцами сиживал вечером у огня. Реденький сад за двором. Трофей на стене, добытый юным охотником в двухнедельном состязании с лосем. Листки бумаги с до ужаса неразборчивым почерком, над которыми он уронил карандаш.
Особенно любопытно было листать семейный альбом. Не помню наших изданий с портретом Сетон-Томпсона. Тут, в доме, впервые мы видели, как он выглядел. Вот молодость, вызов Нью-Йорку — лихо закрученный ус, рукава рубашки закатаны выше локтя, задорно повёрнута голова, плащ на руке... Вот снимок «нашедшего себя человека» — уверенный взгляд, усы, богатая шевелюра, аккуратно повязанный галстук. Это время, когда Эрнест Сетон-Томпсон уже признан, известен. В эти годы он общается с Марком Твеном и президентом, его узнают на улицах и рукоплещут на его лекциях... Пять страниц альбома — и мы уже видим человека в очках, поседевшего. Прекрасное лицо умудрённого, всё повидавшего старца. В эти годы он пишет: «Я достиг на востоке Америки славы и богатства. Но зов Дикого Запада по-прежнему волновал моё сердце».
Работа, беседы возле огня, созерцанье холмов — вот его ценности этих лет. И последняя фотография: усы обвисли, пиджак мешковат. Кажется, он недовольно глядит на фотографа — в старости люди не любят сниматься. В этот год он и сказал: «Оставьте этим холмам...»
