Очеркист Борис Агапов написал в 1930—1933 годах в серии очерков «Машина быстроты» о неведомом еще народу общем счастье ускорения хода времени, создании индустриальной России, о конвейере как «машине быстроты», «фабрике темпов», новом, бескровном этапе революции:
«Второе поколение революции шло на войну в цементном дыму. Танки экскаваторов расчищали ему путь, артиллерия бетоньерок прикрывала его наступление, закрепляя цементом внутри окопы. Счастливы те, у кого было мужество не укрыться в тылу, кто бросил себя на самое трудное, что было тогда в стране».
*Писатели, давно сложившиеся, пытались увидеть нового человека труда - в котловане, в горячем цеху, в конструкторском бюро, в паровозе, в кабине самолета. Не случайно А. Платонов в 30-е годы в известном смысле «вернулся» - из условных миров «Чевенгура» и «Котлована» в реальность - в прекрасных рассказах «Старый механик», «В прекрасном и яростном мире», во «Фро» и в «Бессмертии».
* Здесь и далее выделенные фрагменты текста предназначены для учащихся, изучающих историко-литературный курс на профильном уровне.
Многие писатели 30-х годов искренне торопили время («Время, вперед!» - так назывался роман В. Катаева), воспевали «темпы» (пьеса Н. Погодина «Темп», 1930), самозабвенно посвящали свои дни и ночи «поэмам о топоре» (Н. Погодин), «проводам в соломе» (т.е. электрификации деревни) (первый сборник М. Исаковского 1927 года) и другим весьма прозаическим вещам. При всем этом они не ощущали себя жертвами принудиловки. Эти жизнеощущения, дух державности преобразили и былую «комсомольскую поэзию». «Великий город, непокорный бурям, / Своим трудом построенный навек. / Свой - без церквей, / Без кабаков, / Без тюрем / Без нищих, / Без бандитов, / Без калек», — писал Борис Ручьев о Магнитогорске и его людях.
Время — и это осознавали все — действительно надо было двигать вперед. И совсем не думали писатели и поэты, что они были жертвами некоей «романтической идеологии», перенасыщенной «жаждой подвига», что в них сочеталось и «рабское и повелительное». После 1933 года, после прихода к власти в Германии фашизма, эта грусть о металле имела великий гуманистический смысл.
В короткий период было создано множество произведений как очерко-публицистического плана - «Письма о Днепрострое» (1931) Ф. Гладкова, «Человек и его дело» (1931) М. Козакова (она предваряла его роман «Время плюс время», 1932) и др., так и романов, повестей, среди которых выделялись «Большой конвейер» (1933) Як. Ильина, «Энергия» (1932-1938) Ф. Гладкова, «Соть» (1931) Л. Леонова, наконец, «Гидроцентраль» (1931) М. Шагинян, «Время, вперед!» (1932) В. Катаева, «День второй» (1934) И. Эренбурга, «Человек меняет кожу» (1932-1933) Б. Ясенского, «Танкер «Дербент» (1938) Ю. Крымова.
Если оставить в стороне обязательные в литературе о строительстве заводов, электростанций, каналов производственные пейзажи (а они тоже были захватывающе новыми), неизбежные конфликты человека и техники, то центральной темой всех произведений вновь станет тема «Человек и его биография».
Тридцатые годы — это время сотворения биографий, новых героев, новых сюжетов судьбы: этот процесс и запечатлели романы и очерки 30-х годов.
О сложности, многомерности последнего предвоенного десятилетия говорит и эволюция драматургии. Не случайно после своеобразного засилья производственной темы в начале 30-х годов такой большой успех выпал на долю комедии-мистификации «Чужой ребенок» (1933) В.В. Шкваркина (1894—1967), шедшей во множестве театров страны, в трех парижских театрах, и лирической мелодрамы А.И. Арбузова (1908—1986) «Таня» (1938).
Алексей Арбузов в молодости работал в передвижных драматических театрах, в частности в «Агитвагоне» (1928—1929). Он рано усвоил смысл актуальной, злободневной пьесы: она улавливает ожидания, превращает зрителя в соавтора, вносящего в театральное действо свои не разрешенные еще проблемы, свои надежды на определенного героя или на освобождающую роль смеха (в комедии). Драматург и великая драматическая актриса Мария Бабанова в роли Тани угадали ожидания зрителей: после «громких» пьес о подвигах, коллективных деяниях, после конвейеров и стройплощадок, исправительных колоний зритель ждал уже пьесы о человеке, обретающем самого себя, свое совсем не стандартное, хрупкое счастье. Сам голос Марии Бабановой, полудетский, трепетно-восторженный, с элементами какого-то шепота, соответствовал образу молодого врача Тани, передавал ее боль из-за смерти ребенка и расцвет ее чувств, поиск радости.
Эти ожидания зрителя и исполнение М. Бабановой роли объективно осуждаемой автором Тани — она вначале отказалась от себя, от общественной жизни во имя любимого человека — переубедили в итоге и А.Н. Арбузова: в 1947 году он резко смягчил многое в ошибках сердца Тани, усилил привлекательность даже заблуждений героини, словно испытал обаяние красоты и хрупкости. В последующие годы роль Тани, психологически очень емкую, играли актрисы московской и ленинградской сцен — Т. Самойлова, А. Фрейндлих, О. Яковлева.
В дальнейшем Алексей Арбузов — создатель пьес «Годы странствий» (1954), «Иркутская история» (1959) с Юлией Борисовой в главной роли в постановке театра Е. Вахтангова, «Мой бедный Марат» (1965) — окончательно утвердил в русской драматургии тип светлой лирической драмы... Его театр порождал множество сложных вопросов: разве герои не совершают ошибок, не делают плохих дел, не остаются наедине с бедой — своей и чужой? Почему так сложна конечная оценка героев? Создатель пьесы «Таня» отвечал на подобные вопросы так: «Как только я начинал понимать его (героя. — В.Ч.), я прощал ему грехи, а прощенный, он переставал быть отрицательным».