Перечитайте рассказ «Одни», так похожий своей идилличностью на повесть «Старосветские помещики» И.В. Гоголя. Он поддается не только прочтению, но и инсценировке. Деревенская изба, два старика, живущие в ней. Марфа, скупая, прижимистая старуха, и шорник Антип, способный часами играть на балалайке, оставив выгодное свое дело, «микробизнес», играть, забывая обо всем, ничего не видя вокруг. Чудится Марфе полный упадок хозяйства — и все из-за этой страсти, в ее понимании — «придури». Так и не научилась она за сорок лет совместной жизни понимать, когда Антип шутит, а когда говорит всерьез. Она и боится его, и все же поддается очарованию этой светлой души.
Антип — певческая душа, музыка для него — это мир иной, хотя и не запредельный. Он видит, что еще и Марфу можно вырвать из стихии денег, рынка, поисков выгоды. Вот и она начинает, всплакнув, подпевать мужу. В эти мгновения Антип сияет, его маленькие умные глазки светятся озорным блеском, а порой он срывается с места и идет «по избе мелким бесом, игриво виляя костлявыми бедрами…».
После одного из таких стихийных концертов Марфа даже устыдилась своих насмешек над «придурью», своего практицизма.
«— Антип, а Антип!.. Прости ты меня, если я в чем-нибудь тебя обижаю, — проговорила она сквозь слезы.
— Ерунда, — сказал Антип. — Ты меня тоже прости, если я виноватый.
— Играть тебе не даю...
— Ерунда, — опять сказал Антип. — Мне дай волю — я день и ночь согласен играть. Так тоже нельзя. Я понимаю.
— Хочешь, читушечку тебе возьмем?»
Попробуйте ответить на вопросы: как сочетались у Шукшина игровое и серьезное начала? Что скрывалось за этой двуплановостью? Почему игра превращалась порой в маленький праздник?
В 1967 году был опубликован рассказ Шукшина «Чудик». В нем явился характер смешного, открытого, доброго простака, говорящего на особом игровом жаргоне. Вспомните его искреннюю телеграмму жене:
«В аэропорту Чудик написал телеграмму жене:
«Приземлились. Ветка сирени упала на грудь, милая Груша, меня не забудь. Васятка».
Телеграфистка, строгая, сухая женщина, прочитав телеграмму, предложила:
— Составьте иначе. Вы взрослый человек, не в детсаде... В письмах можете писать что угодно, а телеграмма — это вид связи. Это открытый текст.
Чудик переписал:
«Приземлились. Все в порядке. Васятка».
В целом герои-«чудики» Шукшина и их драмы — замечательнейшее открытие писателя. Он запечатлел — и опять с шутками, юмором, в комических ситуациях — тот сигнал тревоги, боли, о котором С. Есенин выразился так:
Мне страшно, ведь душа проходит,
Как молодость и как любовь.
В рассказе «В профиль и анфас» выведены два героя — старик- крестьянин, который помнит о нужде, голоде, о бесплатном (за трудодни-палочки) труде, и молодой парень Иван, которому позорно, «скучно на один желудок работать». Дед, живущий целиком в «крестьянской Атлантиде», упрекает Ивана в пресыщенности, в изнеженности: «А мясо не позорно есть?» Но в ответ он слышит вздох: «Не поймешь, дед..» Диалог продолжается:
«— Женись, маяться перестанешь. Не до того будет.
— Нет, тоже не то. Я должен сгорать от любви. А где тут сгоришь! Не понимаю: то ли я один такой дурак, то ли все так, но помалкивают...» (выделено мной. — В. Ч.)
Чудак Колька Паратов («Жена мужа в Париж провожала») пьет во дворе дома, провоцируя на скандал свою жадную, тупую жену:
«Каждую неделю, в субботу вечером, Колька Паратов дает во дворе концерт. Выносит трехрядку с малиновым мехом, разворачивает ее, и:
А жена мужа в Париж провожала,
Насушила ему сухарей...»
Шукшин опускает по привычке все, что отвлекает внимание от этого человеческого лица, от его гримас и боли. Просто сообщается, что «вокруг Кольки собирается изрядно людей», что на его вызов, обращенный к жене Валюше, — «Отреагируй, лапочка! .. Хоть одним глазком, хоть левой ноженькой!» — слышится грубовато-отчужденный окрик: «Кретин!»
Колька Паратов — певческая, веселая натура — никак не может опуститься до родичей-торгашей, до мясников-продавцов: он хочет «сгорать от любви». А со всех сторон он слышит приглашения — упрощайся, становись глупей, примитивней, «умей вертеться» и т.п.
Василий Шукшин ясно ощутил, что общество 60—70-х годов все больше раскалывается на народ, живущий трудно, в извечных заботах о детях, стариках, и так называемую «публику», возводящую в идеал легкость, безответственность решений, увлечений, времяпрепровождения. Она, «публика», — и не городская, и не деревенская — согласна с любым разрушением, загрязнением родного дома, культуры, самого русского языка. До поры обилие этой «публики» было еще не страшно. Но и в шукшинское время эта полукультурная, примитивная среда уже породила целый пласт массово-популистского искусства, паразитирующего чаще всего на высокой культуре. Этот пласт получил название «китч» от немецкого жаргонного слова kitsch, («халтура»). Элементы жалкого «китча» — гитары с бантами в общежитиях, пепельницы в виде бюста Венеры, открытки веером на стене, кружева и салфеточки, всякие амулеты в кабинах шоферов, заклинательные мотивы в тостах, здравицах, рыночные экзотические картины, «астрологические» пейзажи.
Все это входило в «интерьер» его новеллистики. Как вошли и «тексты» из стандартных душещипательных надписей на фото, надписей в граверных мастерских на вазах, портфелях, часах:
На долгую вечную память,
А может, на несколько дней,
Ведь это зависит от дружбы,
От дружбы твоей и моей.
Сюда же относится и пресловутая «ветка сирени упала на грудь», которую вычеркнули у «чудика» в телеграмме.
В повествовательной технике Шукшина, в его абсолютном слухе на все голоса жизни, умении героев «подать реплику» партнеру, в чувстве общей «сценичности» жизни, легко дробящейся и дробимой на кадры, мизансцены, присутствовало много юмористических находок.
В этих сценках резко возросла роль реплик. «В какой области выявляете себя?» — так спрашивает кандидата наук его деревенский земляк Глеб («Срезал»); «Твой бугор в яме?» — это одна секретарша спрашивает другую по телефону (о начальнике, на работе он или в отъезде); «Тут пошел наш Иван тянуть резину и торговаться, как делают нынешние слесари-сантехники» — это о герое сказки «До третьих петухов». «Понесу по кочкам», «свадьба — это еще не знак качества», «за это никакой статьи нет» (т.е. наказания), «бросил пить — нечем вакуум заполнить», «я девчонка совсем молодая, а душе моей тысяча лет», «о культуре тела никакого понятия», «примешь» (т.е. выпьешь) и т.п. Богатство реплик Шукшина весьма пестрое, смешанное, окрашенное иронией. Шутка Шукшина и его приемы иронического словообразования близки пародийным приемам Вен. Ерофеева, автора прозаической поэмы «Москва — Петушки».
Наивысший успех новеллистического искусства Шукшина связан с рассказами, в которых происходит своеобразная смена героями лица, биографии, хлестаковское пребывание в чужой маске, в чужой роли. Шукшин смело вторгается в сферу такого хлестаковского, крайнего «озорства» героев, розыгрыша, загадочного надувательства. Вся зрелая новеллистика Шукшина кажется всего лишь изложением занимательных историй не менее занимательным образом.
Эта игра в занимательное притворство происходит, например, в рассказе «Миль пардон, мадам». Герой его Бронька Пупков подсаживается к чужим застольям и развлекает хозяев, угощаясь сам, рассказом, как ему поручали Гитлера «кокнуть» («погасить зловредную свечку») и как он промахнулся. «Прошу плеснуть», — тихо, требовательно говорил Бронька, завершая, не без слезы вдохновения, свой номер.
Таков же и рассказ «Генерал Малафейкин», где простой столяр, шабашничающий на генеральских дачах, притворяется генералом милиции.
Подумайте над вопросом: в чем неоднозначность, неодномерность характеров этих шукшинских «фантазеров» из народной среды?
В рассказе «Срезал» деревенский пересмешник и мужицкий пророк Глеб Капустин, уже давно вовлекший в свои обличения знатных земляков, приезжих кандидатов, ученых, односельчан, действительно сбивает с толку своими «художествами» заезжего интеллектуала. Сбивает с первых же реплик:
«— Ну, и как насчет первичности?
— Какой первичности? — опять не понял кандидат...
— Первичности духа и материи..
— Как всегда.. Материя первична..
— А дух?
— А дух — потом. А что?»
Перечитайте этот небольшой рассказ — и вы почувствуете всю страшноватую природу смеха, нарочитого «переодевания» Глеба в спорщика.
Глеб Капустин не только «срезает» догмы лжи, пустой демагогии, газетной «брехни». В нем скрыт и протест деревни, вообще низовой России против оторвавшейся от нее псевдоинтеллигенции, научившейся «мудро» презирать свою же Родину.
Василий Шукшин первым задумался над проблемой огромной важности: почему вся эта деревенская, низовая Россия так боится... Москвы, владеющей «телевластью», способной соткать паутину лжи, демагогии и т.п. Обратим внимание на исключительную свободу, виртуозное мастерство Шукшина-новеллиста при изложении затасканных сюжетов о наездах героев-горожан к деревенской родне: эти встречи по-разному воссозданы в рассказах «Игнаха приехал» (1963), «Свояк Сергей Сергеевич» (1969), «Срезал» (1970) и др. И вдруг — как протест против самоповторения — этот мотив встречи выходца из деревни с родным людом предстает в трагикомическом виде в рассказе «Выбираю деревню на жительство» (1973).
Особенности новеллистики В. Шукшина (сравнивая с рассказами В. Распутина, В. Белова, Е. Носова) прекрасно раскрыл петербуржец Е. Вертлиба в своей книге «Василий Шукшин и русское духовное возрождение» (СПб., 1992):
— «у Шукшина событие изживает себя, и повествование останавливается, кажется, чаще без символического заострения вытекающей идеи»;
— «чуть ли не в каждом его рассказе действие, начавшись неприметно, почти без повода, приобретает такую стремительность, что не может не привести к конфликту»;
— диалог у Шукшина — «чертеж характеров»;
— «писатель и из песен иногда извлекал «живые голоса» заголовков для своих произведений: «Вянет, пропадает», «В воскресенье мать- старушка», «Казина красная», «Жена мужа в Париж провожала».
В двойном адресе иронии, насмешек Шукшина — в киноповести «Калина красная», в сказках-притчах «До третьих петухов», «А поутру они проснулись» и т.д. — сконцентрировалась вся тревога писателя за «край родной долготерпенья» (Тютчев) — Россию.
Иван-дурак в сказке «До третьих петухов» вздумал добыть справку, что он «умный».
В сказке неожиданно появился образ медведя — это своеобразное зеркало души того же Ивана, его возможная судьба, если «черти» окончательно обживут монастырь, Россию. Когда друзья советовали убрать его из сказки, Шукшин пояснял: «Медведь — это природа, естество...» Иван в своем хождении за справкой защищает и эту наивную, доверчивую, простодушную природность.
Мрачнейший «антикарнавал» в виде Изящного черта, Алки- Несмеяны, чертей окружил в сказке-аллегории Ивана: и он, как последний озорник, «чудик» писателя, выскочивший из-под обложки книги сказок, вынужден искать помощи и у Ильи-Муромца, и у Атамана, и даже у медведя — у всего великого Прошлого.
Эта сказка словно обращена ко всем, пережившим трагедии России в конце ХХ века. Шукшин уже не удовлетворен идеалом «порядочного человека», заведомого «негероя»: «Вечно кого-то боимся, кого-то опасаемся. Каждая гнида будет из себя... великую тварь строить... Не хочу! Хватит! Надоело!»
В сценарии и фильме «Калина красная» (1973) банда не может простить вчерашнему деревенскому жителю Егору Прокудину, оступившемуся в голодное время, потерявшему дом, мать, его решение вернуться к здоровой жизни, к семье, к земле.
Весь сценарий — серия злых метаний Егора между этой бандой, преследующей его, и простым, наивным сельским людом. Этот люд не знает даже части тех ужасов, грязи тюремного, преступного и коммерческого быта, который узнал Егор. Его реплики в диалоге с теми, кого он любил больше всего, с сельскими жителями, с родной Катунью, поражают глубоко скрытым драматизмом.
Вспомните изумительный по озорству мысли, сложности притворства, имитации монолог Егора в сельском доме невесты, когда его обидели, напомнили о воровском прошлом. Он сразу же надевает на себя удобную маску прокурора, возможно, начальника лагеря, воспитателя и начинает обличать стариков, родителей Любы Байкаловой, умело «внедряя» в свою речь типовые официозные интонации, «доводы», поддевки. Он и защищает себя как демагог, и едва ли не плачет, высмеивая и эту демагогическую лексику:
«Видите, как мы славно пристроились жить! — заговорил Егор, изредка остро взглядывая на сидящего старика. — Страна производит электричество, паровозы, миллионы тонн чугуна... Люди напрягают все силы. Люди буквально падают от напряжения, ликвидируют остатки разгильдяйства и слабоумия, люди, можно сказать, заикаются от напряжения, — Егор наскочил на слово «напряжение» и с удовольствием смаковал его, — люди покрываются морщинами на Крайнем Севере и вынуждены вставлять себе золотые зубы ... А в это самое время находятся другие люди, которые ш всех достижений человечества облюбовали себе печку! Вот как! Славно, славно... Будем лучше чувал подпирать ногами, чем дружно напрягаться вместе со всеми...» (выделено мной. — В. Ч.)
Наивны и лживы те идеологические властители, которые скороговоркой повторяют эти идеологические клише, штампы («страна производит электричество» и т. п.). Многие из них вскоре перейдут на другой жаргон и даме возьмут свечки в руки, выставят нательные кресты. Но наивны, легко поддаются очередным «чародеям» и словоблудам и те, кто облюбовал печку. В итоге они тоже возьмутся, — может быть, более искренне! — за те же свечки и кресты...
Эта хлестаковщина и «чудизм» в Егоре Проскудине не скрывают трагической обреченности героя: не осядет он на землю, не успокоится за рулем трактора... В финале сценария звучит голос Шукшина, говорящий о трагедии раскрестьянивания, распыления деревенской Руси, — трагедии, принявшей в судьбе Егора непоправимый характер: «И лежал он, русский крестьянин, в родной степи вблизи от дома...» Не вор, не персонаж криминальной драмы — оторванный от земли, родины, матери раскрестьяненный сеятель и хранитель...
Справедливо мнение писателя Евгения Вертлиба, высказанное в уже упомянутой книге:
«Шукшин — божественный правдоискатель, активная совесть народа. Его жизнетворчество стимулируется приобщением к «разинскому делу» — восстановлению справедливости на Руси. Шукшин — разинская воля и русская баня нравственно-религиозного возрождения России».
В связи с этим спорным остается вопрос отнесения произведений Шукшина к «деревенской прозе».
Последние произведения Шукшина - и прежде всего сценарий «Калина красная» и сказка «До третьих петухов» - своеобразные вехи на перевале, у начала нового восхождения. Это был краткий миг самооценки и даже переоценки всей былой системы художественных верований. И гуманистический спор с эклектической мещанской философией, индивидуализмом, диктатом убогих стереотипов нравственной жизни достиг в них наивысшей остроты.
Что объединяет эти различные произведения?
Решительный нравственный разрыв главных героев, будь то Егор Прокудин, вчерашний вор, или Иван-дурак, с привычным, казалось бы, устоявшимся своим бытием. Егор бежит из банды, Иван-дурак также хочет навсегда отсечь свою тень, прилепившуюся к нему кличку «дурак» и все, что определяло до этого его жизнь как дурака, даже шута...
Объединяет эти произведения и наиболее четко выраженный мотив раскаяния, возвращения к тому, «чем здоровый живет человек». Они глубоко антимещанские по своему пафосу: ведь в бандитизме мещанство «добирает» недостающие его бытию драматические черты, бурность и тревожность существования. А в сладкой жизни так называемой духовной элиты, «тихо звереющей от скуки», оно находит какое-то возвышенное оправдание своим коммерческо-накопительским усилиям.
На первый взгляд путь Ивана-дурака за справкой, удостоверяющей, что он просто бесхитростный, даже талантливый парень, гораздо легче, чем путь Егора Прокудина. В этом фантастическом мире, где живут Змей Горыныч, дочка Бабы Яги, некие черти во главе с Изящным чертом, штурмующие монастырь, Мудрец, приводящий Ивана в компанию Алки-Несмеяны, нет ни ножей, ни револьверов, мелькающих в руках у Губошлепа, Булади.
Здесь вообще все как будто симпатизируют Ивану. Дочка Бабы Яги приглашает его занять соответствующее место в их компании: «Истопником будешь при коттеджике ... Когда будешь строить, запланируй себе комнату в подвале... Тепло, тихо, никакой заботушки. Гости наверху заскучали — куда пойти? К Ивану: истории разные слушать ...» И вся компания юнцов с Алкой-Несмеяной уже использует Ивана в момент крайней скуки в роли простодушного весельчака. И делается это опять-таки в форме поклонения Ивану как олицетворению народа, выражается в пошло-почтительной форме.
«Да, господа хорошие, в поисках так называемого веселья совсем забыли о народе. А ведь народ не скучал! Народ смеялся! .. Умел смеяться...»
Собственно говоря, в сказке Иван проходит через фантастические миры «просвещенного мещанства», то философствующего о народе, то презирающего его. Иногда и то и другое обрушивается на Ивана одновременно. Так, все три головы Змея Горыныча оценивают его по-разному. «Головы Горыныча посоветовались между собой.
— По-моему, он хамит, — сказала одна.
Вторая подумала и сказала:
— Дурак, а нервный.
А третья выразилась и вовсе кратко:
— Лангет, — сказала она».
Муки беззащитности перед этим перекрестным пренебрежительным изучением и унижением, печаль при исполнении старинной русской песни, звучащей, в сущности, в шабаше, — все переживает Иван.
Каковы были бы реальные, а не сказочные, не мифические пути Василия Шукшина, приходится только предполагать. Свет из-за перевала, на который он почти взошел, только еще осветил его лицо, открыл возможности, ведомые лишь ему. Но, вероятно, вечной и еще более укрепленной осталась бы его антимещанская позиция, выраженная им однажды: «Нет, так просто мужика я вам не отдам!»
ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ
1. В чем новизна тематики и героев прозы В. Шукшина? Что внесли в русскую прозу его «чудики»?
2. Какие грани национального характера высвечивает проза Шукшина? Что ближе всего автору в «простом» человеке?
3. Каковы особенности сюжета и проблематики таких рассказов, как «Срезал», «Миль пардон, мадам»? Чего в них больше: занимательности или драматизма? Как соотносятся в них герой-одиночка и окружающая его «публика»?
*4. В чем противоречивость характера и судьбы Егора Прокудина, героя «Калины красной»? Как совмещаются в нем черты «святого и грешного» русского человека?
*5. Какие мотивы и настроения определяют характер позднего творчества В. Шукшина? В чем, по Шукшину, проявилось несовершенство текущей жизни и что беспокоило его в будущем?
ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ
Герой-«чудик».
Сказка-притча.
Киноповесть.
Пародийность языка.
ТЕМЫ СОЧИНЕНИЙ
1. Тема города и деревни в рассказах В. Шукшина.
2. Быт и бытие героев В. Шукшина.
3. Тема народного правдоискательства в прозе В. Шукшина.
4. В чем своеобразие шукшинских «чудиков»?
ДОКЛАДЫ И РЕФЕРАТЫ
1. Сатирические мотивы в прозе В. Шукшина.
2. Жанр киноповести в творчестве В. Шукшина.
РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА
1. Апухтина ВА. Проза В. Шукшина. М., 1986.
2. Вертлиб Е. Василий Шукшин и русское духовное возрождение. СПб., 1992.
3. Горн В.Ф. Василий Шукшин: Штрихи к портрету. М., 1993.
4. Емельянов Л. Василий Шукшин: Очерк творчества. М., 1983.
5. Коробов В. Василий Шукшин. М., 1984.
6. Толченова НЛ. Слово о Шукшине. М., 1982.
7. Чалмаев В.А. В.М. Шукшин в жизни и творчестве. М., 2008.