В конце 40 — начале 50-х годов, в период споров русской интеллигенции о будущем России, связанных с необходимостью отмены крепостного права, с проблемой ее взаимоотношений с Западом, с ролью исторического наследия, И.С. Тургенев в своих произведениях «Андрей Колосов», «Гамлет Щигровского уезда», «Дневник лишнего человека», а потом и в романах о Базарове, Рудине, Инсарове пытался создать образ героя своего времени — «человека необыкновенного». В эти годы он задумался о природе русского гамлетизма, выразителем которого были «лишние люди». Писатель изображал их то сатирически, как в «Гамлете Щигровского уезда», то элегически, как Чулкатурина в «Дневнике лишнего человека», а в ряде своих повестей («Три встречи», «Два приятеля», «Яков Пасынков») он показывал конфликт между деятелями и мечтателями.
Н.А. Добролюбов отмечал, что «лишний человек» прошел в произведениях И.С. Тургенева определенную эволюцию: Чулкатурин — Пасынков— Рудин — Лаврецкий. Критик справедливо утверждал, что герои Тургенева — теоретики и пропагандисты и что сюжет «пропаганды» составляет основу его произведений, как и ситуация идейного спора. Характеризуя тургеневский тип героя, Н.А. Добролюбов писал: «Каждое из этих лиц было смелее и полнее предыдущих, но сущность, основа их характера и всего их существования была одна и та же. Они были вносители новых идей в известный крут, просветители, пропагандисты — хоть для одной женской души, да пропагандисты» [Добролюбов, 1961 — 1964, т. 6, с. 100].
И.С. Тургенева интересовала не только история «лишнего человека», но и вопрос о его значении для общества, в котором он жил, поэтому, рассказывая историю жизни Дмитрия Рудина, он решал проблему героя современности — героя 50-х годов XIX века. По замечанию А.Г. Цейтлина, «в Рудине нашли художественный синтез обе трактовки образа "лишнего человека" — показ его слабостей ("Дневник лишнего человека", "Два приятеля", "Затишье", "Переписка”) и вместе с тем его сильных сторон ("Андрей Колосов", "Смерть", "Яков Пасынков")» [Цейтлин, 1968, с. 21].
Л.М. Лотман отмечала в творчестве И.С. Тургенева его стремление к анализу психологии и идеологии современного ему человека, в страданиях ищущего истину, типа героя, рожденного кружковой культурой «философского» периода русской литературы конца 30 — 40-х годов. Он «критиковал не столько характеры людей этой эпохи, сколько этический и эстетический идеал, повлиявший на их формирование». Именно этим определяется структура романа «Рудин» — «общественно-историческим типом, стоящим в его центре и представляющим динамическое начало эпохи, выступающим как его носитель и жертва. Герой является извне в консервативное, живущее традиционно общество, в усадьбу — и приносит с собой исторический ветер, дыхание мировой жизни, отдаленные раскаты громов судьбы. С его появления начинается действие романа не только в силу личных его свойств как нового в данной среде и яркого человека, но и потому, что он выражает историческую задачу своего поколения, призванного разрушить устоявшуюся, казалось бы, незыблемую рутину жизни, открыть новые силы, дремлющие в неподвижном обществе, воззвать их к активности. Таким образом, героем повествования в романе Тургенева становится активный человек, несущий новые идеалы» [Лотман, 1982, с. 132— 133].
«Сложность образа Рудина проявляется прежде всего в том, что, при всей противоречивости своей натуры, он ни на минуту не перестает быть вполне реальным, живым и конкретным лицом. Глубоко неверно утверждение некоторых исследователей Тургенева, будто на протяжении всей своей жизни "Рудин в своей идейно-психологической сущности остается одним и тем же", что он "замкнут в кругу неизменяемых психологических свойств и идеологических устремлений"», — утверждала Г.Б. Курляндская [Курляндская, 1956, с. 28].
По наблюдениям А.Г. Цейтлина, «Рудин третьей главы романа и Рудин его финала — это две стадии очень большого и сложного развития человеческой личности. Однако дело здесь не только в развитии образа, айв изменении манеры показа его автором. Тургенев изображает Рудина как бы по законам гегелевской диалектики. Он начинает с раскрытия в образе его достоинств и преимуществ ("тезис"), от них переходит к недостаткам и порокам ("антитезис") и лишь в конце романа дает этот образ в диалектическом синтезе, на основе тезиса, обогащенного отрицанием: Рудин финала, при всей своей исторической ограниченности, все же глубоко прогрессивное явление русской действительности» [Цейтлин, 1968, с. 27].
По замечанию Ю.В. Лебедева, «если в характерах Онегина и Печорина "отразился век", то в Рудине, Лаврецком, Инсарове и Базарове — духовные устремления десятилетия. Жизнь тургеневских героев подобна ярко вспыхивающей, но быстро угасающей искре в океане времени. История отмеряет им напряженную, но слишком короткую судьбу. <...> Тургенев показывает своих героев в счастливые минуты максимального развития и расцвета их жизненных сил. Но именно здесь обнаруживаются с катастрофической силой свойственные им противоречия, поэтому и минуты эти оказываются трагическими» [Лебедев, 2008, с. 13]. И.С. Тургенев, как никто другой из русских писателей, по мысли Г.М. Ребель, «художественно запечатлел онтологический трагизм человеческой жизни в русском романе XIX века» [Ребель, 2006, с. 213]. Яркие, дерзкие, масштабные личности, представленные в его романах (Базаров, Рудин, Инсаров), обречены на гибель, не успев совершить ничего из задуманного ими, что дало Ю.М. Лотману повод заметить, что И.С. Тургенев создал особую типологическую форму — «роман "неуспеха"» [Лотман, 1988, с. 342].
Д.С. Мережковский упрекал И.С. Тургенева в том, что он, «законный наследник пушкинской гармонии», изменил главному в А.С. Пушкине — его «героической мудрости» [Мережковский, 19916, с. 204], которая позволяла ему даже при всей трагичности судьбы человека утверждать принципиальную возможность для него счастья (достаточно вспомнить по-пушкински светлые философские стихи «Если жизнь тебя обманет...»). Правда, по верному замечанию Г.М. Ребель, «трагические по своему итоговому смыслу романы Тургенева не оставляют в читателе чувство безнадежности, не вселяют в его душу безысходное отчаяние, уныние и ужас» [Ребель, 2006, с. 213]. Напротив, «после прочтения их легко дышится, легко верится, тепло чувствуется» [Салтыков-Щедрин, 1953, с. 517], «живым отрадным впечатлением» одаривают они читателя, «чарующей мелодией» [Мережковский, 19916, с. 204], «гармоническим журчанием струй отдаются в его душе» [Гершензон, 1919, с. 126].
И Ю.В. Лебедев тоже отмечал, что романы И.С. Тургенева отличаются трагическими финалами, объясняя это «не следствием усталости или разочарования писателя в смысле жизни, в ходе истории. Скорее наоборот: они свидетельствуют о такой любви к жизни, которая доходит до надежды бессмертия, до дерзкого желания, чтобы человеческая индивидуальность не угасала, чтобы красота явления, достигнув полноты, превращалась в вечно пребывающую на земле красоту. В его романах сквозь злободневные события, за спиною героев времени, ощутимо дыхание вечности» [Лебедев, 2008, с. 13].
По замечанию Р.Т. Киреева, И.С. Тургенев «избегает в художественных произведениях описывать героическую смерть». Он «не сберег» Инсарова для героической смерти. Тот умирает в тихой Венеции от болезни, так и не добравшись до родной Болгарии, куда ехал бороться за ее свободу. Его Рудин нашел смерть на парижских баррикадах, но «не смерть нашла его шальной пулей, угодившей прямехонько в сердце, а он — ее, в полном соответствии со своим внутренним ощущением полной исчерпанности жизни, ее бессмысленности и никчемности. "Все кончено, и масла в лампаде нет, и сама лампада разбита, и вот-вот докурится фитиль, — формулирует он, мастер выразительного словесного жеста, еще задолго до Парижа. — Смерть, брат, должна примирить наконец..." Примирить с кем? Да с самим собой <...> И самого знаменитого его героя, Базарова... сводит в могилу пустячный порез. <...>
Не потому ли, что смерть для Ивана Тургенева, смерть вообще, всякая смерть, нелепа и бессмысленна, в том числе и так называемая героическая?..» [Киреев, 2004, с. 13].
У Рудина есть литературные предшественники: это, несомненно, Гамлет, Дон Кихот, Фауст, а в русской литературе — Онегин, Печорин (при всей их непохожести). Он — «лишний человек» 50-х годов. «В нем, — писал о Рудине Н.Г. Чернышевский, — все ново, от его идей до его поступков, от его характера до его привычек» [Чернышевский, 1948, т. 4, с. 699]. Это отнюдь не московский Чайльд Гарольд 40-х годов. Еще Д.Н. Овсянико-Куликовский указал на коренное отличие Рудина от Онегина и Печорина: «...они были баловнями, он — горемыкой. Подобно им, Рудин являлся скитальцем, "перекати-полем" в русской жизни, но при этом он был полностью лишен их индивидуалистических настроений». Консервативная критика пробовала оторвать Рудина от эпохи 30 —40-х годов. Рудин был представителем этой эпохи, но иного слоя русского общества и иных процессов в его развитии, нежели Печорин.
A. И. Герцен указывал, что «умственная работа» эпохи «совершалась не на вершине государства, не у его основания, но между ними, т. е. главным образом среди мелкого и среднего дворянства» [Герцен, 1954 — 1966, т. 7, с. 212].
Образ человека из этой среды и создал И.С. Тургенев.
В 1855 году, когда И.С. Тургенев писал своего «Рудина», была проиграна Крымская война. На пороге перемен в жизни России многое пересматривалось, в том числе и отношение к типу «лишнего человека», его роли в обществе. Оттого и Рудин получился таким неоднозначным.
Рудин — блистательный полемист; он умел вести мировоззренческие споры, писал статьи; он «охотно и часто говорил о любви»; в нем были тесно переплетены романтическое и героическое начала. Тургенев не скрывает интеллектуальную надломленность рудинской рефлексии, хотя среди окружавших его людей он казался почти пророком, чьи речи влияли на них облагораживающе, звали к активной жизни, к сотворению добра. Но параллельно с этим ощущались мелочность и суетливость его слов и поступков, а позднее — неспособность любить, страдать, брать на себя ответственность за другого человека, как в отношениях с Натальей Ласунской, а пафос дела у него не соединялся с высокой поэзией любви, как у Федора Лаврецкого («Дворянское гнездо»). На протяжении всего романа Рудин как будто ускользает от понимания его противоречивой личности, в которой, на первый взгляд, ощущается сила и целеустремленность, а чуть позже обнаруживаются обычные человеческие слабости.
В человеке для Рудина было важным не отрицающее начало, а созидающее. Он был убежден в том, что «архимедовым рычагом» для человека является самолюбие — стимул «деятельного стремления к совершенству... источник всего великого», которым надо «уметь овладеть», что позволит «высказывать себя», проявлять себя как личность. Другое дело, что сам Рудин часто позерствует, а в каких-то ситуациях, например в ситуации объяснения с Натальей Ласунской, выступает в роли разрушителя типа Дон Кихота, и так же простодушен, как Дон Кихот, не ведающий, что творит зло (или смешные глупости).
Рудин представлен в одноименном романе как достаточно противоречивая личность, что связано и с многочисленными переделками романа писателем1, и с тем, что противоречия одного человека отражали те, которые были в общественной жизни России 40-х годов.
1 Прототипом для Рудина послужил М.А. Бакунин, что в первой редакции романа сказалось на резко ироническом отношении И.С. Тургенева к своему герою. По настоянию B. П. Боткина, Н.А. Некрасова и Н.Г. Чернышевского образ Рудина был переработан, в нем были ослаблены черты памфлетности и рельефнее выявлено прогрессивное значение Рудиных в русском обществе. В 1860 году, через четыре года после выхода в свет первого издания романа, к нему был добавлен второй эпилог, в котором Рудин погибает на парижской баррикаде в 1848 году.
Дмитрий Рудин умен и талантлив, разбирается в искусстве и ценит его, в некоторой степени он романтичен, отрицает скептицизм, при этом пытается разобраться в насущных проблемах человеческой жизни: задумывается о призвании человека, о предназначении России. Он логичен в своих умозаключениях, твердо отстаивает свои принципы в спорах, глубоко увлечен философией. Одно из его достоинств, отмечал И.С. Тургенев, заключается в том, что он «владел едва ли не высшей тайной — музыкой красноречия. Он умел, ударяя по одним струнам сердец, заставлять смутно звенеть и дрожать все другие. Иной слушатель, пожалуй, и не понимал в точности, о чем шла речь; но грудь его высоко поднималась, какие-то завесы разверзались перед его глазами, что-то лучезарное загоралось впереди». Даже А. Лежнев признавал это, понимая, что мысли не способного к делу Рудина важны для людей: «доброе слово — тоже дело».
В постижении характера Рудина нельзя пройти мимо определения И.С. Тургенева, который назвал своего героя «человеком слова», имея в виду не его твердый характер, а особый духовный мир, ярко выраженный в его красноречии («музыка красноречия»). Писатель не воспроизводит произносимые Дмитрием речи, а рассказывает о впечатлении, которое они производят на слушателей, т. к. тот никогда «не искал слов», а его речь «дышала нетерпеливой импровизацией», его слова несли свет, надежду, зажигали сердца: «Все мысли Рудина казались обращенными в будущее; это придавало им что-то стремительное, молодое...» Он звал куда-то вперед и выше. Дмитрий Рудин был просветителем, но не преобразователем: «Он не сделает сам... но кто вправе сказать... что слова не заронили много добрых семян в молодые души?» И.С. Тургенев отнесся, по мысли Н.А. Добролюбова, к «лишним людям» своего времени «с трогательным участием», «с сердечной болью об их страданиях» [Добролюбов, 1961 — 1964, т. 6, с. 100].
Дмитрий Рудин не был мыслителем. С.И. Данелиа считает, что Рудина лишь с большой натяжкой можно назвать философом, ибо ум его не исследовательский, а лишь формально-логический, а свои мысли Рудин берет у других: у него избыток доверия к книгам и недостаток «элементов спасительного сомнения». «Рудин, — утверждает С.И. Данелиа, — не философ, не мыслитель, не мастер производства новых идей, а просвещенный человек, оратор, пропагандист чужих, не им выработанных идей» [Данелиа, 1956, с. 90].
Дмитрий Рудин как личность выгодно отличался от своего окружения — представителей провинциального дворянского общества, среди которых были Волынцев, Пигасов, Пандалевский, Дарья Михайловна Ласун- ская. Его не могла не полюбить Наталья Ласунская, его идеями не мог не увлечься восторженный Басистов, его превосходство не мог не признать Лежнев.
Рудин всегда искренен и верит во все, что говорит. Его трагедия в том, что он, как все «лишние люди», оказывается не готовым к практической деятельности. Как и для Онегина, «упорный труд ему был тошен». Он получил хорошее образование, умел думать и многое понимать, но во всем, чем он пытался заняться, потерпел крах: он не сумел сделать судоходной реку, как мечтал, не сумел ввести в деревне агрономические преобразования, не добился успехов в педагогической деятельности, не сумел принять, как великий дар, любовь Натальи Ласунской. Он, как и все другие «лишние люди», ощущал себя «умной ненужностью», что и стало трагедией передовой дворянской молодежи первой половины XIX века. Их идеи (идеи Чацкого, Онегина, Бельтова и др.) не были восприняты обществом.
Интересны размышления В.М. Марковича о рудинском типе в книге «Человек в романах И.С. Тургенева»: «По мере приближения романа к финалу фигура Рудина все определеннее становится воплощением родовых черт русской интеллигенции в целом и все определеннее утверждается мысль о высшем назначении лучших ее представителей. Тургенев понимает и признает, что их воздействие на основную массу людей, на окружающие обстоятельства несоразмерно их высокой цели. С узкопрактической точки зрения их жизнь может считаться даже бесплодной, но значение русской интеллигенции Тургенев видит в другом: для него важна ее способность выдвинуть высокие, общезначимые идеалы, способность утвердить эти идеалы ценой героического самопожертвования» [Маркович, 1975].
С тургеневским взглядом на интеллигенцию соглашался и М.Е. Салтыков-Щедрин, создавший «сквозь слезы» гротескную энциклопедию российской жизни в «Истории одного города», «Помпадуры и помпадурши», в «Господах Головлевых»: «...не будь интеллигенции, мы не имели бы ни понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом образе».
Вообще, отношение критики к Рудину было неоднозначным. Наиболее взвешенно его оценивали представители разных лагерей — А.В. Дружинин и А.И. Герцен. Так, А.В. Дружинин утверждал, что «Рудины жили и живут между нами... Многие из нас в юности увлекались Рудиным и многие из нас в былое время молодости слушали рудинские импровизации так, как в повести, нас занимающей, простодушный студент Басистов слушал вдохновенные рассуждения Дмитрия Николаевича. Не одна девушка с теплой душой любила людей вроде Рудина» [Дружинин, 1865, с. 367]. А А.И. Герцен, как и вся революционно-демократическая критика 50-х годов, воспринял «Рудина» восторженно: «Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования, — а между тем наши страдания — почка, из которой разовьется их счастие. Поймут ли они, отчего мы лентяи, отчего ищем всяких наслаждений, пьем вино... и пр.? Отчего руки не поднимаются на большой труд? Отчего в минуту восторга не забываем тоски? О, пусть они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем, мы заслужили их грусть» [Герцен, 1954-1966, т. 2, с. 226-227].
В Рудине больше, чем в ком-либо из «лишних людей» русской литературы, заметно сочетание свойств дворянина с его гордостью и разночинца, немного скептика и нигилиста, желающего, но не умеющего изменить мир, одинокого романтика, терпящего поражение за поражением, но не желающего сдаваться (пусть смерть, но на баррикаде со знаменем в руках в момент, когда уже ничего нельзя изменить); в нем можно увидеть черты русских правдоискателей, в которых всегда ощутимы черты блаженных, чтобы не сказать — юродивых.
Масштаб тургеневского героя резко меняется в эпилоге романа: он становится трагической фигурой, хотя так и не совершает никаких великих дел.
То, что Рудин оказался на баррикаде, не является случайностью. А. Лежнев не просто так называл его «политической натурой». Другое дело, он появился на баррикаде слишком поздно, поэтому смерть его многим критикам тургеневского романа казалась бессмысленной, с чем категорически не соглашался Д.И. Писарев: «Рудин умирает великолепно, но вся жизнь его не что иное, как длинный ряд самообольщений, разочарований, мыльных пузырей и миражей» [Писарев, 1955, с. 216].
И.С. Тургенев все больше ощущал неотвратимое социальное банкротство дворянства, о котором уже открыто сказал в романе «Отцы и дети». «Несчастье» тургеневского Рудина объясняется тем, что тот «России не знает», не понимает, но «это не вина Рудина: это его судьба».
Бессмысленная гибель на парижских баррикадах, еще раз подчеркнувшая романтическую натуру этого славянина, делает Рудина фигурой более значимой в общественной жизни России, чем фигуры Онегина, Печорина, Обломова. Трудно не согласиться с А.М. Горьким, признающим, что «мечтатель Рудин, по тем временам, был человеком более полезным, чем практик, деятель... Нет, Рудин лицо не жалкое, как принято к нему относиться, это несчастный человек, но своевременный и сделавший немало доброго. <...> Рудин — это и Бакунин, и Герцен, и отчасти сам Тургенев, а эти люди... недаром прожили свою жизнь и оставили для нас превосходное наследство» [Горький, 1939, с. 176].
Рудин не стал образцом деятеля современного типа: таким, как он, не нашлось места в русском обществе 50-х годов, ибо «лишних людей» этого времени обессилил разрыв между словом и делом, но историческая роль их несомненна.