Исследователь творчества Ф.М. Достоевского Н.М. Чирков, анализируя роман «Преступление и наказание», закономерно отмечает в нем черты философского и социального романа, а также черты романа полемического, проникнутого публицистическими тенденциями, ибо «Достоевский — боевой публицист своей эпохи» [Чирков, 1967, с. 78]. И что интересно, рассматривает этот роман писателя, прежде всего, как «роман о русском капитализме, его проявлениях и следствиях в начале пореформенного периода. Но в каком же обличье выступает здесь перед читателем этот капитализм? Атмосфера всеобщего ажиотажа ощущается уже при первых выходах Раскольникова на улицу. Мы не видим капиталистического производства, организаторской на том этапе роли капитализма. Роман не дает никаких данных говорить о прогрессивном значении капитализма для изображаемого в романе исторического момента. В "Преступлении и наказании" капитализм показан в своей исключительно разрушительной стихии» [Там же, с. 78 — 79].
Сущность капитализма, по мнению Н.М. Чиркова, в «Преступлении и наказании» заключается «в стихии ажиотажа, спекуляции, хищничества, которая захватывает и мелкий люд. Неотъемлемую принадлежность обстановки романа составляет наличие множества мелких хищников: уличных торговцев, содержателей трактиров... лотошников с Сенной со всяким мелким товаром... От этого мелкого хищничества и спекуляции неотделима беспросветная нищета. Рядом с "промышленниками" на всем протяжении романа выступают "лохмотники". Сам Раскольников в начале романа — "оборванец и лохмотник". От нищеты же неотделима и проституция» [Там же, с. 80].
Антибуржуазный пафос романа Ф.М. Достоевского проявился не только в осуждении Лужина, старухи-процентщицы, вдовы Реслих, Коха, но и в сочувствии к «униженным и оскорбленным» ими — к семье Раскольниковых, семье Мармеладовых.
Апологетом нарождающегося капитализма в романе является Лужин. Программа Петра Лужина — это откровенная проповедь принципов капиталистической конкуренции, так называемой экономической свободы.
По замечанию Г.М. Фридлендера, столкнувшись с Лужиным, Раскольников с отвращением убеждается, что, как это ему ни противно, между ним и Лужиным есть и нечто общее. Лужин — не просто себялюбивый, расчетливый делец. Свой образ действий он пытается оправдать с точки зрения принципов политической экономии. Как заявляет Лужин, преимущество новейшей экономической науки состоит в том, что она освободила человека от ложной идеи любви к другим людям, от сознания нравственного долга личности перед обществом. Отбросив в сторону всякую мораль, она провозгласила, что единственная обязанность человека заключается в заботе о «личном интересе», который должен стать основой и гарантией «всеобщего преуспеяния» [Фридлендер, 1982, с. 725].
И.Ф. Анненский считает, что «от Лужина, если не до самого Раскольникова, то, во всяком случае, до его "Наполеона", до мыслишки-то его — в сущности рукой подать. Ведь и жертва-то облюбована Лужиным, да еще какая! И спокойствие-то ему мечтается, и фонд сколачивается, и арена расширяется, да и риск есть... Вы только сообразите: Лужин и Дунечка...
В этом-то, конечно, и заключается основание ненависти между Лужиным и Раскольниковым. Не то чтобы они очень, слишком бы мешали друг другу, а уж сходство-то чересчур "того": т. е. так отвратительно похожи они и так обидно карикатурят один другого, что хоть плачь. И недаром ведь от такой обязательной совместимости с ума сошли когда-то и Голядкин, и Иван Карамазов» [Анненский, 1987, с. 416 — 417]. При этом И.Ф. Анненский утверждает, что между этими персонажами Ф.М. Достоевского есть и глубокое различие: Раскольников обладает совестью, причем «совестью активной», а Лужин относится к тем людям, которым «совесть не нужна, которые против нее приняли даже зависящие меры...» [Там же, с. 454].
Лужин исповедует философию крайнего утилитаризма, полностью оправдывая существующий социальный порядок и бескрайний эгоизм, который является залогом успеха каждого человека и процветания общества в целом: «Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует, и кафтан твой останется цел»1.
1 Лужин с его теорией «личного интереса», которую он считает двигателем общественного прогресса, ненавистен Родиону Раскольникову потому, что подсознательно тот ощущает его своим психологическим двойником, опошлившим его, как ему казалось, высокую «идею» о справедливости: «По вашей же теории вышло! <...> А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать...» А ведь Раскольников довел «теорию» Лужина «до последствий». «Экономическая мораль» Лужина и «идея» Раскольникова оправдывали возможность преступления и стирали грань между добром и злом.
В черновых материалах к роману о Лужине, в частности, сказано: «При тщеславии и влюбленности в себя, до кокетства, мелочность и страсть к сплетне. <...> Он скуп. В его скупости нечто из пушкинского Скупого барона. Он поклонился деньгам, ибо все погибает, а деньги не погибнут; я, дескать, из низкого звания и хочу непременно быть на высоте лестницы и господствовать. Если способности, связи и проч, мне манкируют, то деньги зато не манкируют, и потому поклонюсь деньгам...»
Внешне прилично выглядевший Лужин под своим подчеркнуто изысканным костюмом скрывает натуру дельца-хищника, который не остановится ни перед чем. Достаточно вспомнить, что, желая отомстить Раскольникову, он подстроил провокацию с обвинением Сони Мармеладовой в воровстве.
Когда ему нужно было произвести хорошее впечатление на брата своей невесты Дуни Раскольниковой, он подготовился к этой встрече. Обмануть Родиона ему не удалось. Когда тот увидел представшего перед ним Лужина, он почувствовал его неискренность: «Это был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивая взглядом: "Куда же я попал?" <...> в общем виде Петра Петровича поражало как бы что-то особенное, а именно нечто как бы оправдывавшее название "жениха", так бесцеремонно ему сейчас данное. Во-первых, было видно и даже слишком заметно, что Петр Петрович усиленно поспешил воспользоваться несколькими днями в столице, чтоб успеть принарядиться и прикраситься в ожидании невесты, что, впрочем, было весьма невинно и позволительно. Даже собственное, может быть, даже слишком самодовольное собственное сознание своей приятной перемены к лучшему могло бы быть прощено для такого случая, ибо Петр Петрович состоял на линии жениха. Все платье его было только что от портного, и все было хорошо, кроме разве того только, что все было слишком новое и слишком обличало известную цель. Даже щегольская, новехонькая, круглая шляпа об этой цели свидетельствовала: Петр Петрович как-то уж слишком почтительно с ней обращался и слишком осторожно держал ее в руках. <...> Если же и было что-нибудь в этой довольно красивой и солидной физиономии действительно неприятное и отталкивающее, то происходило уж от других причин...»
Да и представление о Петре Петровиче Лужине у Раскольникова уже сложилось при прочтении бесхитростного письма своей матери, изо всех сил старающейся в лучшем свете представить будущего родственника своему сыну, правда, не сумев скрыть, что жених его сестры — «положительный человек» «небольшого образования», «очень расчетливый», «как бы резкий»: «Человек он деловой и занятый и спешит теперь в Петербург, так что дорожит каждою минутой. <...> Человек он благонадежный и обеспеченный, служит в двух местах и уже имеет свой капитал. Правда, ему уже сорок пять лет, но он довольно приятной наружности и еще может нравиться женщинам, да и вообще человек он весьма солидный и приличный, немного только угрюмый и как бы высокомерный. Но это, может быть, только так кажется с первого взгляда. <...> А Петр Петрович, по крайней мере по многим признакам, человек весьма почтенный. В первый же свой визит он объявил нам, что он человек положительный, но во многом разделяет, как он сам выразился, "убеждения новейших поколений наших", и враг всех предрассудков. Многое и еще говорил, потому что несколько как бы тщеславен и очень любит, чтоб его слушали, но ведь это почти не порок. Я, разумеется, мало поняла, но Дуня объяснила мне, что он человек хотя и небольшого образования, но умный и, кажется, добрый. <...> Конечно, ни с ее, ни с его стороны особенной любви тут нет, но Дуня, кроме того что девушка умная, — в то же время существо благородное, как ангел, и за долг поставит себе составить счастье мужа, который в свою очередь стал бы заботиться о ее счастии, а в последнем мы не имеем, покамест, больших причин сомневаться, хотя и скоренько, признаться, сделалось дело. К тому же он человек очень расчетливый и, конечно, сам увидит, что его собственное супружеское счастье будет тем вернее, чем Дунечка будет за ним счастливее. А что там какие-нибудь неровности в характере, какие-нибудь старые привычки и даже некоторое несогласие в мыслях (чего и в самых счастливых супружествах обойти нельзя), то на этот счет Дунечка сама мне сказала, что она на себя надеется; что беспокоиться тут нечего и что она многое может перенести, под условием если дальнейшие отношения будут честные и справедливые. Он, например, и мне показался сначала как бы резким; но ведь это может происходить именно оттого, что он прямодушный человек, и непременно так. Например, при втором визите, уже получив согласие, в разговоре он выразился, что уж и прежде, не зная Дуни, положил взять девушку честную, но без приданого, и непременно такую, которая уже испытала бедственное положение; потому, как объяснил он, что муж ничем не должен быть обязан своей жене, а гораздо лучше, если жена считает мужа за своего благодетеля. <...> Я уже упомянула, что Петр Петрович отправляется теперь в Петербург. У него там большие дела, и он хочет открыть в Петербурге публичную адвокатскую контору. Он давно уже занимается хождением по разным искам и тяжбам и на днях только что выиграл одну значительную тяжбу. В Петербург же ему и потому необходимо, что там у него одно значительное дело в сенате». Даже по этому письму Раскольников разгадал бессердечную и корыстолюбивую натуру Лужина.
Особенно отвратительной была жизненная философия Лужина, во всей бесчеловечности и аморальности раскрывшаяся в его отношениях с Дуней Раскольниковой. Во всей своей полноте она раскрылась после того, как брат его невесты отказал Лужину в праве осуществить его матримониальные планы. До самой последней минуты тому и в голову не приходило, что эти бедняки (семья Раскольниковых) не оценят его. Ведь «он куражился до последней черты, не предполагая даже возможности, что две нищие и беззащитные женщины могут выйти из-под его власти. Убеждению этому много помогли тщеславие и та степень самоуверенности, которую лучше всего назвать самовлюбленностию. Петр Петрович, пробившись из ничтожества, болезненно привык любоваться собою, высоко ценил свой ум и способности и даже иногда, наедине, любовался своим лицом в зеркале. Но более всего на свете любил и ценил он, добытые трудом и всякими средствами, свои деньги: они равняли его со всем, что выше его. Напоминая теперь с горечью Дуне о том, что он решился взять ее, несмотря на худую о ней молву, Петр Петрович говорил вполне искренно и даже чувствовал глубокое негодование против такой "черной неблагодарности". А между тем, сватаясь тогда за Дуню, он совершенно уже был убежден в нелепости всех этих сплетен, опровергнутых всенародно самой Марфой Петровной и давно уже оставленных всем городишком, горячо оправдывавшим Дуню. Да он и сам не отрекся бы теперь от того, что все это уже знал и тогда. И тем не менее он все-таки высоко ценил свою решимость возвысить Дуню до себя и считал это подвигом. Выговаривая об этом сейчас Дуне, он выговаривал свою тайную, возлелеянную им мысль, на которую он уже не раз любовался, и понять не мог, как другие могли не любоваться на его подвиг. Явившись тогда с визитом к Раскольникову, он вошел с чувством благодетеля, готовящегося пожать плоды и выслушать весьма сладкие комплименты. <...> Дуня же была ему просто необходима; отказаться от нее для него было немыслимо. Давно уже, уже несколько лет, со сластию мечтал он о женитьбе, но все прикапливал денег и ждал. Он с упоением помышлял, в глубочайшем секрете, о девице благонравной и бедной (непременно бедной), очень молоденькой, очень хорошенькой, благородной и образованной, очень запуганной, чрезвычайно много испытавшей несчастий и вполне перед ним приникшей, такой, которая бы всю жизнь считала его спасением своим, благоговела перед ним, подчинялась, удивлялась ему, и только ему одному. Сколько сцен, сколько сладостных эпизодов создал он в воображении на эту соблазнительную и игривую тему, отдыхая в тиши от дел! И вот мечта стольких лет почти уже осуществлялась: красота и образование Авдотьи Романовны поразили его; беспомощное положение ее раззадорило его до крайности. Тут являлось даже несколько более того, о чем он мечтал: явилась девушка гордая, характерная, добродетельная, воспитанием и развитием выше его (он чувствовал это), и такое-то существо будет рабски благодарно ему всю жизнь за его подвиг и благоговейно уничтожится перед ним, а он-то будет безгранично и всецело владычествовать! Как нарочно, незадолго перед тем, после долгих соображений и ожиданий, он решил наконец окончательно переменить карьеру и вступить в более обширный круг деятельности, а с тем вместе, мало-помалу, перейти и в более высшее общество, о котором он давно уже с сладострастием подумывал... Одним словом, он решился попробовать Петербурга. Он знал, что женщинами можно "весьма и весьма" много выиграть. Обаяние прелестной, добродетельной и образованной женщины могло удивительно скрасить его дорогу, привлечь к нему, создать ореол... и вот все рушилось!»
Все было продумано, рассчитано и вдруг — крах всем планам. Этого Лужин не мог ни понять, ни простить.
Авторы «Родной речи» П. Вайль и А. Генис замечали, что Ф.М. Достоевского всегда меньше интересовали цельные характеры: «...в поэтике Достоевского цельность личности — тяжелая болезнь, симптомом которой является художественная неубедительность образа.
Самый "больной" персонаж в романе — Лужин, единственный не заслуживающий снисхождения грешник в книге. Характерно, что с Лужиным даже никто не спорит. "Этот человек" не входит в идеологический крут романа потому, что Лужин целен, внутренне непротиворечив. Он, собственно, не является личностью. Как классицистский персонаж, он исчерпывается одной чертой — Лужин любит "свои деньги: они равняли его со всем, что было выше его".
Из-за денег, из-за простодушного отношения к ним (Лужин их просто тратит, например, на мебель) он выпадает из романа. Достоевский брезгует вдаваться в анализ лужинских мотивов» [Вайль, Генис, 1990, с. 155].
При этом некоторую двойственность натуры Лужина, ее лживость со временем ощутил и Лебезятников, согласно своей фамилии лебезивший перед Петром Петровичем, т. к. тот не возражал принимать как должное «приписываемые ему качества и допуская хвалить себя даже этак — до того приятна была ему всякая похвала...». Как ни был простоват Андрей Семенович, но все-таки начал понемногу разгадывать, что Петр Петрович его надувает и втайне презирает и что «не такой совсем этот человек»: «Он было пробовал ему излагать систему Фурье и теорию Дарвина, но Петр Петрович, особенно в последнее время, начал слушать как-то уж слишком саркастически, а в самое последнее время — так даже стал браниться».
Для характеристики капитализма в романе Ф.М. Достоевского были выведены два ярких персонажа — старуха-процентщица Алена Ивановна и Петр Петрович Лужин. Отношение автора к этим двум фигурам выражалось в том, что они подаются саркастически, вызывая отвращение и у читателей.
«Право имеющие», самочинно дающие себе право преступать законы морали, среди которых был Лужин с его буржуазным утилитаризмом, отчуждены от живой жизни России и ее народа, а их идеи носят нигилистический характер в плане отрицания общечеловеческой морали.