В художественном осмыслении русской действительности второй половины XIX века И.С. Тургенев отличался несомненной прозорливостью, справедливо оценив сложность происходящих в 60-е годы в России процессов: умирание «дворянских гнезд» и крестьянских общин, появление нового героя — разночинца — и такого явления, как «нигилизм». Он первым стал исследовать нравственные качества героя, стремящегося к активной деятельности, обращаясь не только к нравственным, но и к социальным проблемам. Структура его последних романов определилась стоящим в их центре общественно-историческим типом, сыгравшим значительную роль в жизни русского общества. Н.А. Добролюбов писал о галерее типов героев, созданных И.С. Тургеневым: «Каждое из этих лиц было смелее и полнее предыдущих, но сущность, основа их характера и всего их существования была одна и та же. Они были вносители новых идей в известный круг, просветители, пропагандисты — хоть для одной женской души, но пропагандисты» [Добролюбов, 1963, т. 6, с. 100].
Жизнь героев шести тургеневских романов («Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым», «Новь») связана с временным пространством русской жизни в течение тридцати лет: Рудин — герой середины 40-х годов (он — идеалист-гегельянец, выросший в философских кружках 1830—1840-х годов) — отличался теоретическим, умозрительным пониманием русской жизни, т. к. оторван от «почвы» («бесприютный скиталец»); Базаров, сочетающий в себе романтическое начало с агрессивным нигилизмом; Федор Лаврецкий, нашедший в себе силы исполнить свой долг, пройдя через страдание; появившиеся в романах 70-х годов Григорий Литвинов («Дым») и Алексей Нежданов («Новь»), первый из которых реализовал свой общественный долг, принося практическую пользу своим «землякам, пожалуй, даже всему краю», а второй стал представителем эпохи «хождения в народ» с целью пробудить его к восстанию; народник Нежданов готов был пожертвовать собой, но, не сумев «опроститься», уходит из жизни; погиб и тургеневский Инсаров, не достигнув своей цели. При всех различиях, все тургеневские герои испытывали «жажду счастья» и платили огромную цену за попытку найти его.
П.Г. Пустовойт справедливо замечает: «Такова эволюция романного героя Тургенева в его меняющемся параллельно с аналогичными изменениями в самой России культурно-историческом обличье. В движении от Дмитрия Рудина к Федору Лаврецкому, от Лаврецкого к Дмитрию Инсарову, от него к Евгению Базарову, наконец, от последнего к Григорию Литвинову и Сергею Маркелову он отмечен весьма разной степенью согласия его слова с делом и различной же мерой личностной цельности. Однако в свете судеб тех же тургеневских героев (за исключением лишь ординарного Литвинова) эти, обусловленные "давлением времени" различия между ними оказываются всего лишь относительными и частными, потому что жизненные участи названных персонажей как раз на редкость схожи, ибо в равной мере трагичны» [Пустовойт, 2006, с. 119].
В большинстве критических работ о романах И.С. Тургенева сложилось мнение о нем как «уловителе момента» разных этапов жизни русского общества и «живописце» «новых людей». А Н.К. Михайловский еще в 1893 году в статье «Памяти Тургенева» трактовал героев его романов, исходя из тургеневской классификации типов героев, которых тот возводил к двум литературным архетипам, — Гамлету и Дон Кихоту, считая, что обе разновидности этих типов представлены в его романах: 1) натуры сильные, «решительные», «берущие на себя ответственность» — Инсаров, Базаров, Сергей Маркелов, Остродумов, Лучинов, Курнатовский; 2) натуры «колеблющиеся», рефлектирующие — Чулкатурин, Рудин, Лаврецкий, Нежданов.
Причем не надо забывать, что, по мнению И.С. Тургенева, в реальной российской действительности жизнь и Гамлетов, и Дон Кихотов в равной степени была трагична: и склонных к самоанализу, не способных действовать Гамлетов, и деятелей Дон Кихотов. При этом центром его художественного мира была личность, которую он рассматривал в ее сложных взаимоотношениях с миром.
Во всех героях И.С. Тургенева как гамлетовского, так и донкихотского типа присутствует осознание своей слабости, своего одиночества, своей «случайности» в мире, что было присуще и самому писателю1, и тем не менее он ратует за связь человека с миром, с народом, природой, что является жизнеутверждающим началом его произведений.
Да, он пишет о «лишних людях», «бесприютных скитальцах» («русских скитальцах», как назовет их позднее Ф.М. Достоевский), тоскующих и страдающих, но именно он создал Рудина, взошедшего на баррикаду со знаменем в руках, Инсарова, стремящегося бороться за освобождение своей родины, Базарова, понявшего, что надо заниматься «делом». И его герои, в большей или меньшей степени спасающиеся кто в любви, кто в найденной идее, осветившей их жизнь, кто в труде, почти приблизились к тем, кто, по мысли Андре Моруа, «внутри огромной равнодушной Вселенной... создали свой маленький мир, в этом и заключается истинная мудрость» [Моруа, 2001, с. 179].
В.А. Недзвецкий справедливо замечал, что герой тургеневских романов «через сближение его с интересами и проблемами прежде всего российского национального быта ("почвы")» стремится обрести или обретает «смысл и цель своего существования не в бесплодном поиске личного "безмерного счастья", а в служении общественному делу. Возможность и спасительность перехода тургеневского "современного человека" от его метафизических запросов к миру социальному декларирована Тургеневым...» [Недзвецкий, 2008, с. 88]. Исследователь постоянно подчеркивал, что в тургеневских героях очень ярко выражены черты их национального менталитета и личностное начало: «С выходом его (героя Тургенева. — Э. Ф.) к общественно-исторической жизни России в тот или иной ее периоды изменяется и писательский угол зрения на своего героя. Если ранее он с позиции высших (абсолютных) запросов личности судил и окружающую его социальную реальность и обычных людей, то теперь сам... подвергается авторскому испытанию в свете актуальных общественных задач всей России.
1 Андре Моруа подчеркивал, что «одним из самых сильных переживаний Тургенева было присущее ему ощущение ничтожности человека перед величием мироздания. Если мы поддадимся слабости и захотим измерить и окинуть взглядом бесконечность, все наши усилия покажутся нам тщетой. Мы страдаем. А чего ради? Чтобы все кончилось смертью, которая и сама всего лишь жалкий пустяк» [Моруа, 2001, с. 178].
<...> Через все тургеневские романы проходит мотив России как ценности для их героев не менее значимой, чем самая "бессмертная" любовь или гармония с природой». Как замечал тургеневский Лежнев, «Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись», да и Базаров перед смертью задумывается над тем, нужен ли он России, он, занимающий «узенькое местечко» в огромном пространстве («Я нужен России... Нет, видно не нужен»). В.А. Недзвецкий подчеркивал и то, что главные герои тургеневских романов «остаются личностями с метафизическими запросами и устремлениями, следовательно, не могут... уйти от драматичных отношений с вечными стихиями мироздания. При этом в онтологической. участи, скажем, Рудина, Федора Лаврецкого, Инсарова и даже Евгения Базарова, их "несоразмерность" (Б. Паскаль) и разлад с мирозданием окажется намного важнее, чем тот или иной конфликт с современным русским обществом (государством)» [Там же, с. 90].
Основным героем И.С. Тургенева-писателя, очень чуткого к новому, часто только еще нарождающемуся, стал незаурядный человек на каждом новом этапе общественной жизни: Рудин («Рудин», 1855), Лаврецкий («Дворянское гнездо», 1859), Инсаров («Накануне», 1860), Базаров («Отцы и дети», 1862).
По замечанию И.Н. Сухих, проследившего эволюцию тургеневских героев, первым героем своего времени у него стал Рудин — «потомок Чацкого, мечтатель, идеалист, острослов и салонный спорщик», вторым — «скиталец» Федор Лаврецкий, третьим — болгарский беглец и революционер Инсаров. В свой час на горизонте появился загадочный провинциальный врач, в личности которого забрезжили натуры нового героя времени — "нигилиста как философа" Базарова» [Сухих, 2006, с. 215].
И.С. Тургенев показал, как на смену дворянскому интеллигенту, которого было принято называть «лишним человеком», приходит новый человек — разночинец. Охваченного постоянной рефлексией и страдавшего от вечных сомнений человека сменяет герой, стремящийся найти дело своей жизни. «В основание моей повести, — писал о романе "Накануне" сам И.С. Тургенев, — положена мысль о необходимости сознательно-героических натур», хотя именно И.С. Тургенев закрепил в русской литературе понятие «лишний человек», которое в его творчестве приобрело особый художественно-философский смысл, не сводящийся к социальному значению, как принято было у большинства критиков. Правда, это понятие И.С. Тургенев никогда не употреблял в отношении своих романных героев, хотя литературоведение таких тургеневских героев, как Рудин, Лаврецкий, Литвинов, относило к этому типу героя. Этот термин вошел в литературоведение после публикации ранней повести И.С. Тургенева «Дневник лишнего человека» (1850), хотя ее героя трудно отнести к такому типу, которого позднее стали называть «лишним человеком» в силу того, что в обществе он не находил своего места. По своим духовным и интеллектуальным запросам он был выше окружающих его людей, отчего недостатки его характера не оценивались по достоинству.
«Лишние люди» всегда вызывали разные чувства, порой не очень теплые, но никогда — равнодушные. Таким противоречивым было отношение к тургеневскому Дмитрию Рудину, пришедшему на смену представителям «русского гамлетизма» — Гамлету из Щигровского уезда Н.С. Лескова и Чулкатурину из тургеневского «Дневника лишнего человека», способным только созерцать свои собственные несчастья. Как Яков Пасынков, они так и «не сделались» «практическими» людьми.
Два типа тургеневских героев — «мечтатели» и «деятели» — постоянно привлекали интерес писателя, который, как уже не раз замечалось, исследовал имеющих свою, национальную специфику русских Гамлетов и русских Дон Кихотов в поисках положительного героя своей эпохи.
Русских Гамлетов — дворянских интеллигентов 40-х годов, оказавшихся не готовыми к практической деятельности, — И.С. Тургенев показывал то сатирически, то элегически, понимая их и сострадая им. И в романе «Рудин», о котором речь шла в третьей главе книги, продолжается разговор о разрыве между словом и делом, заставлявшем страдать его героя — человека талантливого и благородного, непоследовательного «русского скитальца», о котором Лежнев скажет, что его незнание России, его скитальческая (и в физическом, и в духовном плане) жизнь — «его судьба, судьба горькая и тяжелая, за которую мы-то уж винить его не станем».