В двух романах, созданных в 80-е годы, — «Дым» опубликован в 1867 году, а «Новь» — в 1876 году — И.С. Тургенев по-прежнему обращался к российской действительности, но в них уже не было таких ярких героев, как Федор Лаврецкий, Евгений Базаров, Дмитрий Инсаров.
По существу, оба эти романа «безгеройны». В письме М.В. Авдееву от 25 января (6 февраля) 1867 года И.С. Тургенев сообщал: «Роман мой ("Дым") ...написан в новом для меня роде». Как замечала Л.М. Лотман, «отсутствие героя было выражением авторского отношения к эпохе. <...> Беспощадное осуждение людей новой эпохи воспринималось как напоминание о типе Базарова, о трагической судьбе лучших представителей этого типа — Добролюбова и Чернышевского — и выражало последовательно отрицательное отношение писателя к реакции, парализующей развитие в обществе свежих творческих сил» [Лотман, 1982, с. 153].
И.С. Тургенев обрисовал в «Дыме» и «Нови» среду, в которой формируется политический протест против всего происходящего в России, но которая оказывается не способной выдвинуть таких необходимых для России личностей, какими были Рудин и Инсаров. С 40-х годов в его романах появляются сатирические ноты, но никогда прежде в них не было столько гротескных и памфлетных характеристик ситуаций и персонажей.
«Дым» можно отнести к жанру романа-памфлета, в котором ощущается глубокое разочарование в происходящем: политическая жизнь России видится ему окутанной «дымом», вследствие чего и сама жизнь похожа на «тень, бегущую от дыма». И герой этого романа — не яркая личность, а «рутинный» дворянин. И все его окружение оторвано от народа, о чем говорят авантюрные планы, которые рождаются в этой среде. Все это связано с тем, что под влиянием происходящего в России обострилась присущая И.С. Тургеневу склонность к трагическому восприятию жизни и философскому скепсису.
Замысел романа «Дым» был связан с раздумьями И.С. Тургенева о будущем России и Запада, которые нашли отражение в спорах писателя с А.И. Герценом и Н.П. Огаревым. Свое тяжелое состояние духа И.С. Тургенев объяснял «давлением времени». В письме Ф.М. Достоевскому от 13 (25) мая 1863 года он говорил о «теперешнем тяжелом и важном времени», о «трудном времени», о «трагической стороне в судьбах всей европейской семьи». Он был согласен с мнением П.В. Анненкова о том, что происходило в России: «Начиная с первого министра до последнего мужика, никто не знает, что теперь дозволено и что запрещено» (Письмо П.В. Анненкову от 29 ноября (11 декабря) 1865 года).
Главный герой романа — Григорий Михайлович Литвинов, «честный и дельный», по характеристике автора, в родословной которого переплелись дворянско-купеческие начала. Четыре года за границей он изучал агрономию и технологию, «трудился добросовестно, приобрел познания», которые, по его убеждению, принесут пользу на родине. В момент появления на страницах романа Литвинов «спокоен и прост, оттого он так самоуверенно глядит кругом, что жизнь его отчетливо ясно лежит перед ним, что судьба его определилась и что он гордится этою судьбой и радуется ей, как делу рук своих». Его не интересует политика, он считает, что «русским еще рано иметь политические убеждения или воображать, что мы их имеем»; в силу чего Губарев относит его к группе «недозрелых».
Литвинов не привлек интереса критики именно из-за того, что у него не было четких политических убеждений. Больше интереса вызвали его отношения с роковой красавицей Ириной Осининой, чуть не разрушившей его жизнь.
Роман И.С. Тургенева «Дым», как всегда тесно связанный с острыми вопросами русской общественной жизни, занимает среди всех его произведений особое место по своей злободневности и полемичности. И.С. Тургенев, как и А.И. Герцен, относился к тому, что происходило в России после отмены крепостного права, критически, при этом не принимая позицию A. И. Герцена, который, по его мнению, «мистически преклонялся перед русским тулупом» (Письмо И.С. Тургенева А.И. Герцену от 27 октября (8 ноября) 1862 года) и верил, что будущее России — за крестьянской общиной. И.С. Тургенев был убежден, что статьи герценовского «Колокола» способствуют развитию антизападнических настроений среди молодежи и убеждению в исключительности исторического пути России: «В силу вашей (Герцена и Огарева) душевной боли, вашей усталости, вашей жажды положить свежую крупинку снега на иссохший язык, вы бьете по всему, что каждому европейцу, а потому и нам, должно быть дорого, по цивилизации, по законности, по самой революции, наконец...»
И правы такие исследователи, как Г.А. Бялый, С.М. Петров, А.Б. Муратов, которые считают, что в Губареве и его окружении в романе показаны люди, чьи «молодые головы, хмельные и отуманенные», были охвачены идеями, пропагандируемыми «Колоколом». Сатирически показал И.С. Тургенев и группу генералов, в том числе Ратмирова, и представителей высшей знати (князья Осинины, граф Рейзенбах), и русских либералов, готовых идти на сближение с реакционными правительственными кругами (Губарев, Ворошилов, Суханчикова, Бамбаев).
В значительной мере эта критика, в том числе и «губаревщины», звучит в речах Потугина. Этот разночинец, выходец из духовной среды, по мнению И.С. Тургенева, имел право высказывать истинно русскую точку зрения на происходящее вокруг него (прообразом этого тургеневского героя был B. Г. Белинский). Писатель объяснял влияние Губарева на людей не дарованиями его, не способностями («у него этого ничего не имеется»), а сильной волей. Хотя Потугин не является alter ego И.С. Тургенева, тем не менее именно ему он доверил в отдельных случаях высказывать свою точку зрения. Так, А.И. Герцен понял, что некоторые речи этого персонажа полемически направлены против его взглядов, но аргументы его нашел неубедительными («Я искренно признаюсь, что твой Потугин мне надоел», — писал он И.С. Тургеневу). Писателю было интересно и мнение Д.И. Писарева, особенно по поводу сцен у Губарева. Критик статьи об этом романе не написал, но ответил И.С. Тургеневу письмом, в котором заметил, что «удар... падает на Ратмирова, а не на Губарева», и сосредоточился на проблеме героя, которого в романе не увидел: «Мне хочется спросить у вас: Иван Сергеевич, куда вы девали Базарова? — Вы смотрите на явления русской жизни глазами Литвинова, вы подводите итог с его точки зрения, вы его делаете центром и героем романа, а ведь Литвинов — это тот самый друг Аркадий Николаевич, которого Базаров безуспешно просил не говорить красиво» [Писарев, 1956, т. 4, с. 424]. Критик не увидел в тургеневском романе героя, который в новой ситуации мог бы продолжить дело Базарова, и в дальнейшей переписке И.С. Тургенев объяснил ему свою позицию: «Вы не сообразили того, что если Базаров и жив — в чем я не сомневаюсь, — то в литературном произведении упоминать о нем нельзя: отнестись к нему с критической точки не следует, с другой — неудобно... <...> беседовать о нем или его устами — было бы совершенною прихотью, даже фальшью». А насчет героя романа «Дым» И.С. Тургенев заметил, что им является не Литвинов, а Потугин и что автор выбрал не такую уж низкую «кочку», т. к. «с высоты европейской цивилизации можно еще обозревать всю Россию: "Быть может, мне одному это лицо дорого; но я радуюсь тому, что оно появилось... Я радуюсь, что мне именно теперь удалось выставить слово "цивилизация" — на моем знамени, — и пусть в него швыряют грязью со всех сторон» (Письмо от 23 мая (4 июня) 1867 года).
Критика не преминула это сделать, упрекая И.С. Тургенева в отсутствии патриотизма1. И даже П.Л. Лавров, всегда испытывавший интерес к творчеству И.С. Тургенева, заметил, что положительный идеал романа — служение цивилизации, с его точки зрения, лишен какого бы то ни было смысла [Лавров, 1869, с. 108], позднее объясняя «уныние» И.С. Тургенева «его удалением от России, не позволившим ему заметить сохранившиеся и укрепившиеся живые силы общества и новые пробивающиеся ростки» [Лавров, 1884, с. 106]. В той же статье П.Л. Лавров признал, что «нельзя было не поставить на счет автору самую смелую для него картину кружка, дирижировавшего тогда судьбами России... За признание этого дымом, да еще, очевидно, зловредным, удушающим, Ивану Сергеевичу прощали многое» [Там же, с. 107-108].
Во времена И.С. Тургенева главным предметом спора оставалась проблема: Россия и Запад. Н.Н. Страхов доказывал, что России нечему учиться у Западной Европы, что западничество И.С. Тургенева «не содержит в себе действительной преданности началам, выработанным европейскою жизнью», а является своего рода нигилизмом, заимствованным из «отрицательных и мрачных учений современной Европы» [Страхов, 1871, с. 24].
И.С. Соловьев, критик журнала «Всемирный труд», также обвинил автора «Дыма» в том, что его любимый герой, Потугин, высказывает суждения, с которыми могли бы согласиться все «русские нигилисты», страдающие «недоверием к силам и средствам своего народа» [Соловьев, 1867, с. 193].
Истолкование содержания «Дыма» в статье-лекции О.Ф. Миллера интересно тем, что он, выступив в защиту славянофильства, высказал мысль, что Потугин — это «один из последних могикан того бесшабашного западничества, которое в сущности вытекает из препохвального свойства нашей натуры <...> которое очень метко определяет Базаров, говоря <...>: "Русский человек только тем и хорош, что сам о себе прескверного мнения"» [Миллер, 1871, с. 270]. Неожиданно он пришел к выводу, что новый роман И.С. Тургенева заканчивается оптимистической верой в будущее: «И.С. Тургенев заключает свой "Дым" успокоительным указанием на то, что одно — не дым: это воскрешающее значение его для освобождения, воскресающее значение его как для самого народа, так и для нас всех, чающих появления новых людей» [Там же, с. 273]. По мнению О.Ф. Миллера, в России того времени еще не появились «новые люди», чем и объясняется их отсутствие в «Дыме».
1 См.: Скабичевский А.М. Новое время и старые боги // Отечественные записки. 1868. № 1; Суворин А.С. Санкт-Петербургские ведомости. 1867. № 117; Страхов Н.Н. Последние произведения Тургенева // Заря. 1871. № 2; Соловьев Н.И. Дым отечества // Всемирный труд. 1867. №5, и пр.
С точки зрения М.М. Бахтина, литературный герой должен совершать «активно-ответственный поступок» [Бахтин, 1995, с. 22 — 67], в связи с чем «лишний человек», который «прежде всего человек, лишенный на земле своего места» [Фаустов, Савинков, 1998, с. 22], не имел права претендовать на роль героя литературного произведения, хотя долгое время он им был, что Д.И. Чижевский объяснял тем, что в первой половине XIX века (можно предположить, что это особенно связано с тем, что произошло в сознании русского человека после разгрома декабристского восстания, когда поступок стал невозможен, когда даже мысль стала поступком) человек утратил свою «онтологическую существенность» [Чижевский, 1929, с. 32], что привело к кризису, образовавшему, с точки зрения М.М. Бахтина, «бездну между мотивом поступка и его продуктом» [Бахтин, 1995, с. 55]. Новый герой был необходим России, и эту бездну перешагнули герои романа «Что делать?».
Находясь под сильным впечатлением от романа «Дворянское гнездо», Н.Н. Страхов как почвенник роман «Дым» не принял, высказался о нем холодно и иронично, отметив явный «художественный регресс» И.С. Тургенева и осудив тенденцию его романа: «Ясно, как день, что в повести слышна раздражительность; ясно, как день, что эта раздражительность направлена против господствующего ветра. <...> Говоря литературными формулами, все мы более или менее стали славянофилами. Вот та превратность земных вещей, которая не нашла себе сочувствия в душе нашего поэта» [Страхов, 1984, с. 225].
Правда, «новые люди» (народники) впервые появились в тургеневском романе «Новь», а позднее философию их жизни обосновал Н.Г. Чернышевский.
В 1879 году в специальном предисловии к своим романам И.С. Тургенев писал: «Автор "Рудина", написанного в 1855 году, и автор "Нови", написанной в 1876-м, является одним и тем же человеком. В течение всего этого времени я стремился, насколько хватало сил и умения, добросовестно и беспристрастно изобразить и воплотить в надлежащие типы и то, что Шекспир называет "the body and pressure of time" ("самый образ и давление времени"), и ту быстро изменившуюся физиономию русских людей культурного слоя, который преимущественно служил предметом моих наблюдений» [Тургенев, 1967, т. 12, с. 303].
В 1867 году, когда И.С. Тургенев завершил работу над романом «Дым», он, долгие годы наблюдающий за быстро меняющимися в России общественными отношениями, исследуя трагические судьбы своих героев, пытающихся найти свое место в жизни, увидел и поверил в то, что возрождение России медленно, но верно происходит, и большую роль в этом играют не герои, стремящиеся перевернуть мир, а скромные «повседневные строители жизни», исповедующие философию «малых дел». Еще в начале 70-х годов И.С. Тургенев писал: «Народная жизнь переживает воспитательный период внутреннего хорового развития, разложения и сложения; ей нужны помощники — не вожаки, и лишь тогда, когда этот период кончится, снова появятся крупные, оригинальные личности» [Тургенев, 1967, т. 10, с. 296].
Интерес И.С. Тургенева к «народной жизни» реализовался в 1877 году в романе «Новь», в котором показан процесс «хождения в народ» и закономерность его в связи с тем, в какой трагической ситуации оказалось русское крестьянство после реформы 1861 года, когда его «освободили» и от земли (действие в романе относится к 1868 году). При этом писатель показывал, что «безымянная Русь» оказалась не готова воспринять резкие революционные идеи народников.
И.С. Тургенев и сам признавал не революционный, а эволюционный путь, по которому должна идти Россия, в связи с чем он, не отрицая необходимости изменений, всегда отдавал предпочтение демократам-просветителям. Народничество, охватившее широкий крут молодежи, не дало писателю возможности выделить в нем какую-нибудь отдельную сильную личность. Если посмотреть на «формулярный список», который составил И.С. Тургенев в 1872 году, готовясь к написанию нового романа, можно получить представление, типы каких людей интересовали писателя. В этом списке даны одиннадцать характеристик основных персонажей будущего романа, на некоторых из них будет остановлено наше внимание:
Паклин Сила Самсоныч — «Российский Мефистофель»; «чувствует свое превосходство, говорит самоуверенно... Ни во что не верит, кроме своего ума, трусоват физически...»; «циник страшный»; «страшный враг фальши... в рисовке во фразе»; «как будто имеет пошиб политический — но только по наружности, в сущности для этого слишком умен, да знает, что на Руси давно... стоят царские власти. Но эти вопросы его привлекают — а главное — возможность поораторствовать и иметь кружок слушателей... Когда дело принимает вдруг серьезный оборот — пасует».
Нежданов Алексей Дмитриевич — «ужасно нервен, впечатлителен, самолюбив», «горд, склонен к задумчивости и озлоблению, трудолюбив. Темперамент уединенно-революционный, но не демократический»; «горько чувствует свое одиночество», «поклонник Добролюбова»; «скрытен и гадлив, но заставляет себя быть циником — на словах»; «целомудрен и страстен... — стыдится этого. Натура трагическая — и трагическая судьба».
Маркелов Сергей Михайлович — «русский революционер»; «неустрашим до отчаянности», «может быть кровожаден, не умеет ни прощать, ни забывать, глубоко оскорблен и за себя и за всех угнетенных»; «читает очень мало»; «презирает легко и беспросветно»; «живет спартанцем и монахом»; «совершенно удобная и готовая почва для Нечаевых и К°»; «презирает деньги»; «способен подчиняться влиянию; вообще он не голова — а правая, вооруженная рука».
Сипягин Борис Иванович — «либеральный бюрократ»; камергер, которого «немножко обошли»; «на отличном счету у государя»; «уверен во всем»; считает, что «напрасно крестьянам дают землю»; «ограничен и неглубок»; «считает себя патриотом, но тоже умеренно»; «одна слабость — игра».
Соломин Василий Федотыч — «настоящий русский практик, на американский лад»; «силач, энергия сказывается во всем»; «пошел по естественным наукам и математике в университет, потом попал на завод к англичанину»; имеет «большое влияние на рабочих»; «знает хорошо петербургских революционеров и хотя сочувствует им, однако держится на точке выживания. Понимает невольное отсутствие народа, без которого ничего не поделаешь»; «когда погибают Маркелов, Нежданов, он остается цел не как хитрец и виляка и трус, а как умный и дельный малый, который даром не хочет губить ни себя, ни других»; позже «сперва грациозно и свободно входящий в этот бунтующий круг, вдруг путается, теряет голову и сам всех выдает — с высоты своего величия...» [Тургенев, 1982, т. 9, с. 401 —408].
Рядом с этими персонажами были несколько женщин. Валентину Сипягину и Марьянну Синецкую И.С. Тургенев охарактеризовал как натуры сильные, незаурядные:
Сипягина Валентина Михайловна — «русская позерка»; в Смольном институте «хорошо училась (отсутствие художественного элемента). Умна, не зла, даже желает добро делать, не без поэтичности и чувствительности, щедра, прогрессивна, но прежде всего: желание нравиться, желание властвовать — поза. В сущности, очень холодна»; «деспотка, не может переносить самостоятельности других»; «любит свет».
Синецкая Марьянна Викентьевна — «нигилистка, но из хороших, не самодельная от бездействия, самолюбия и простоты, а наткнутая на эту роль судьбой»; «энергия, упорство, трудолюбие, сухость и резкость, бесповоротность — и способность увлекаться страстно»; «занимается естественными науками» [Там же]1.
1 Учитывая, что над романом «Новь» И.С. Тургенев работал более шести лет, естественно, что и в замысле его, и в судьбах его героев происходили определенные изменения, что было связано и с политическими процессами, происходившими в России, и с ростом реакции в стране.
По-разному отнеслись позднее к тургеневским персонажам его современники. Были те, которые, как Г. Лопатин, упрекали писателя в том, что он исказил «мученика» в глазах общества (предисловие к сборнику «Из-за решетки». Женева, 1877). Были и такие, как Ф. Алисов («Несколько слов о романе "Новь”». Женева, 1877), который утверждал, что «все лица молодого поколения» в романе «заслуживают не только глубочайшего участья, но и глубочайшего уважения»: Маркелов и Машурина — за способность к самопожертвованию, Нежданов — за умение «честно выйти из заколдованного для него круга», Соломин и Марьянна — за то, что их можно считать «носителями будущего».
По замыслу И.С. Тургенева роман должен был стать одним из самых значительных его произведений, а в письме Ю. Шмидту от 24 апреля (6 мая) 1873 года он признавался в том, что некоторым героям своим надеется придать «нечто от базаровской широты». Постепенно роман о революционерах «вообще стал романом о народниках и о "хождении в народ"».
И.С. Тургенев в своем письме М.М. Стасюлевичу от 22 декабря 1876 года (3 января 1877 года) сформулировал задачу, которую поставил перед собой, решив изобразить «молодых людей, большей частью хороших и честных, и показать, что, несмотря на их честность, самое дело их так ложно и нежизненно, что не может не привести их к полному фиаско».
В процессе работы над романом в нем усилилось сатирическое начало в изображении и либеральной, и консервативной дворянской среды, представителями которой были губернатор, Каломейцев, Сипягин, а также те, кто мнил себя революционерами, — Голушкина и Кислякова; углубилась в нем и мысль о трагической изолированности народников от народа, вследствие чего их дело, в частности то, чем занимались Нежданов и Маркелов, было обречено; больше внимания было уделено разработке образа Соломина, который был трезвым человеком и критически относился к «безумным» устремлениям революционно-народнической молодежи.
Как всегда, и этот роман И.С. Тургенева тоже вызвал ожесточенные споры. Одним из самых взвешенных, на наш взгляд, было мнение Л.Н. Полонского, который определил, пожалуй, основное значение тургеневского романа: «Для нас <...> роман г. Тургенева интересен прежде всего как любопытнейшая страница современной истории, весьма поучительная для желающих учиться, весьма искренняя для тех, кто дорожит правдой и любит слушать ее» (Вестник Европы. 1877. № 3. Отдел «Внутреннее обозрение»).
В том же году была написана статья С.К. Брюлловой, которая была направлена против реакционной политики правительства и увидела свет только в XX веке, найденная в архивах Н.Ф. Будановой. В этой статье С.К. Брюллова, противопоставляя «Новь» «Бесам» Ф.М. Достоевского и «Обрыву» И.А. Гончарова, в которых нигилисты изображались «в самом непривлекательном виде», подчеркивала «политическую честность Тургенева, доведенную до щепетильности <...> Россия вспомнит это когда-нибудь с благодарностью, вспомнит, что <...> он первый отделил личный, нравственный характер народников от их политических задач и приемов и, представив их честными, благородными людьми, героями, плюнул в лицо нашим охранителям» [Литературное ..., 1967, с. 302, 315].
Оценил тургеневский роман и П.А. Кропоткин за то, что писатель со своим обычным удивительным чутьем подметил «наиболее выдающиеся черты движения <...> он понял две характерные черты самой ранней фазы этого движения, а именно: непонимание агитаторами крестьянства <...> вследствие особенностей их фальшивого литературного, исторического и социального воспитания», — и, с другой стороны, — их гамлетизм, отсутствие решительности, или, вернее, «волю, блекнущую и болеющую, покрываясь бледностью мысли», которая действительно характеризовала начало движения семидесятых годов: «Если бы Тургенев писал эту повесть несколькими годами позже, он, наверное, отметил бы появление нового типа людей действия, т. е. новое видоизменение базаровского и инсаровского типа, возраставшего по мере того, как движение росло в ширину и в глубину» [Кропоткин, 1907, с. 115—116].
Каждое время рождает своего героя, на что всегда откликается литература. Общим в романах И.С. Тургенева, Н.Г. Чернышевского, Ф.М. Достоевского является то, что в них писатели стремились создать образ героя своего времени, «нового» героя, доселе неизвестного русской литературе. Эта задача была «поставлена перед искусством самой историей» [Лебедев, 1962, с. 140-141].