РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XX ВЕКА
В книгу входят написанные в разное время очерки о крупных личностях: В.И.Ленине, революционере Камо, меценате Савве Морозове, писателях Льве Толстом, Владимире Короленко, Антоне Чехове, Сергее Есенине и других.
Очерки глубоко личностные, основанные на личных встречах и беседах.
О ЧЕХОВЕ
* * *
...Часто бывало у него: говорит так тепло, серьезно, искренно — и вдруг усмехнется над собой и речью своей.
* * *
— В России честный человек — что-то вроде трубочиста, которым няньки пугают маленьких детей.
* * *
Пошлость всегда находила в нем жестокого и острого судью.
* * *
Мимо скучной толпы бессильных людей прошел большой, умный, ко всему внимательный человек и с грустной улыбкой, тоном мягкого, по глубокого упрека сказал:
— Скверно вы живете, господа!
О ЛЬВЕ ТОЛСТОМ
* * *
Мысль, которая чаще других точит его сердце, — мысль о Боге. Иногда кажется, что это не мысль — а выраженное сопротивление чему- то, что он чувствует над собою.
* * *
Больше всего он говорит о Боге, о мужике и о женщине. К женщине относится непримиримо-враждебно, если это не Кити и не Наташа Ростова — то есть, существо недостаточно ограниченное.
* * *
Он любит ставить трудные и коварные вопросы.
Лгать перед ним — нельзя.
* * *
Разбирая почту:
— Шумят. Пишут, а — умру, и — через год будут спрашивать: Толстой? А, это граф, который сапоги тачал и с ним что-то случилось, — да, этот?
* * *
Его непомерно разросшаяся личность — явление чудовищное, есть в нем что-то от Святогора-богатыря, которого земля не держит...
* * *
Я, не верующий в Бога, смотрю на него и думаю:
«Этот человек — богоподобен!»
О СЕРГЕЕ ЕСЕНИНЕ
Есенин (первая встреча) — кудрявенький, светлый, в голубой рубашке, поддевке и сапогах — словно слащавая открытка. Не верилось, что он может писать такие яркие сердечные стихи.
Айседора Дункан — пожилая, отяжелевшая, фальшивая — эта женщина была олицетворением всего, что не нужно было изумительному рязанскому поэту.
Голос поэта (он читал монолог Хлопуши из поэмы «Пугачев») звучал хрипло, крикливо, надрывно.
* * *
— Да, я очень люблю всякое зверье... — признался Есенин и начал читать «Песнь о собаке». На последних строках на глазах его сверкнули слезы.
Неожиданно и торопливо он спросил меня:
— Вы думаете, мои стихи — нужны? И вообще искусство, то есть поэзия — нужна?