I. Повесть Гоголя «Шинель» была закончена в 1841, а опубликована в 1842 году.
II. Это последняя из «Петербургских повестей», где представлены все основные темы и идеи цикла.
1. Тема Петербурга.
— В отличие от писателей и поэтов первой четверти XIX века, Гоголь в «Шинели» описывает не парадный аристократический Петербург, не центральные площади и проспекты, а Петербург изнанки. Описывая путь Акакия Акакиевича в гости и из гостей в злополучный день утраты новой шинели, писатель дает характеристику различным районам столицы:
Как бы то ни было, но верно по крайней мере то, что чиновник жил в лучшей части города, стало быть, очень неблизко от Акакия Акакиевича.
...надо было пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением... Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.
— С проблематикой повести — изображением «маленького человека» — связано и время года. Трагические события разворачиваются осенью и зимой, когда даже природа враждебна бедняку:
Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья, или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их.
...ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков.
— Городские углы: дома, комнаты, лестницы — изображены с характерным для Гоголя вниманием к бытовым мелочам, которое после Гоголя еще долго будет царить в русских повестях и романах:
Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов.
— Жители Петербурга — «маленькие люди», «значительные лица» (см. «Образная система»).
2. Тема власти чина, унижения человека системой неравенств и званий. Те же темы и мотивы звучат в «Записках сумасшедшего» и «Носе».
Черт возьми! я не могу более читать... Все или камер-юнкер, или генерал. Все, что есть лучшего на свете, все достается или камер-юнкерам или генералам. Найдешь себе бедное богатство, думаешь достать его рукою,— срывает у тебя камер- юнкер или генерал. Черт побери! Желал бы я сам сделаться генералом, не для того, чтобы получить руку и прочее. Нет; хотел бы быть генералом для того только, чтобы увидеть, как они будут увиваться и делать все эти разные придворные штуки и экивоки...
(«Записки сумасшедшего»)
Нужно заметить, что Ковалев был чрезвычайно обидчивый человек. Он мог простить все, что ни говорили о нем самом, но никак не извинял, если это относилось к чину или званию. Он даже полагал, что в театральных пьесах можно пропустить все то, что относилось к обер-офицерам, но на штаб-офицеров никак не должно нападать.
(«Нос»)
Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чину то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновение налегать на тех, которые не могут кусаться.
(«Шинель»)
3. Тема власти денег.
Вся жизнь Акакия Акакиевича с тех пор, как над ним нависла угроза остаться холодной зимой при своем «капоте», подчинена выкраиванию из скудных доходов необходимых для новой шинели денег
Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя бы по крайней мере в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке.
Ср. в «Портрете»:
Иногда становилось ему [Чарткову] досадно, когда он видел, как заезжий живописец, француз или немец, иногда даже
вовсе не живописец по призванию... производил всеобщий шум и скапливал себе вмиг денежный капитал. Это приходило к нему на ум не тогда, когда, занятый весь работой, он забывал и питье, и пищу, и весь свет, но тогда, когда наконец сильно приступала необходимость, когда не на что было купить кистей и красок, когда неотвязчивый хозяин приходил раз по десяти на день требовать платы за квартиру. Тогда завидно рисовалась в голодном его воображении участь богача-живописца; тогда пробегала даже мысль, пробегающая часто в русской голове: бросить все и закутить с горя назло всему.
«Да! терпи, терпи!» — произнес он с досадою. «Есть же, наконец, и терпению конец. Терпи! а на какие деньги я завтра буду обедать?..»
III. Образная система.
1. Центральный образ повести — Акакий Акакиевич Башмачкин.
1) Это один из образов, продолжающих галерею «маленьких людей» в русской литературе (герои Пушкина — Самсон Вырин из «Станционного смотрителя», Евгений из «Медного всадника»).
— Подчеркивается типичность героя.
Итак, в одном департаменте служил один чиновник.
— Он беден, возможным его наследникам
...оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный читателю капот.
— мелкий чиновник, человек заурядный:
В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически.
— человек незначительный и незаметный: его смерть ничего не изменила в этом мире, все идет по-прежнему:
...и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.
— человек, абсолютно никому не интересный:
Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимание и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп.
— беззащитная жертва, объект «надлежащего распекания» для «значительного лица».
Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич... Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?»
— он живет в своем микромире, примитивном, ограниченном элементарными обязанностями, которые он, однако, выполняет с большим старанием:
Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно,— нет, он служил с любовью. Там, в этом переписывании, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир.
В этом микромире
— бедствие — мороз;
— заветная цель — новая шинель:
Даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился...
— самый счастливый момент жизни — обретение ее:
Это было... трудно сказать в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель.
— новая шинель изменяет весь давно заведенный уклад жизни:
Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постеле, пока не потемнело. ...мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь.
— утрата шинели — катастрофа:
..Акакий Акакиевич печальный побрел в свою комнату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого.
2) Именно такой образ позволяет Гоголю провести гуманистическую мысль о живой душе, скрытой даже в самом ничтожном человеке (мечта о шинели пробуждает человека в Акакии Акакиевиче):
Он сделался как-то живее, даже тверже характером... С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и нерешительные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник.
3) Фамилия героя по-своему «говорящая»: уменьшительно-ласкательный суффикс -к- — еще одно доказательство того, что перед нами «маленький человек», и того, что автор сочувствует своему герою.
4) Образ бедного чиновника, «маленького человека», сделался после «Шинели» одним из центральных в литературе 40-х годов. «Бедные люди» Достоевского, «Антон Горемыка» Григоровича, «Жизнь и похождения Тихона Тростникова» Некрасова, многие повести Панаева, Даля и других писателей продолжают и развивают эту тему (см. сквозную тему «Образ «маленького человека» в русской литературе XIX века» — т.2).
5) Однако авторский пафос в «Шинели» нельзя считать однозначным. Гоголевская «субъективность» (Белинский) повествования дает себя почувствовать и здесь: широкий спектр эмоций от иронии, юмора до возвышенной патетики:
— гуманистический пафос, традиционно связанный с образом «маленького человека» (подробно тип будет рассмотрен в сквозной теме «Образ «маленького человека» в русской литературе XIX века» — т.2), особо был отмечен представителями «натуральной школы»:
И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «оставьте меня, зачем вы меня обижаете»,— и в этих проникающих словах звенели другие слова: «я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной образованной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным.
— авторский юмор чувствуется в передаче размышлений Акакия Акакиевича о том, как он подгадает время, чтобы вновь заговорить с Петровичем о ремонте «капота».
— а изображение священного ужаса Акакия Акакиевича перед начальством граничит с сатирой. Это, конечно, не та сатира, что при изображении «значительного лица», где мы имеем дело с чисто сатирическим пафосом:
А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля...
При описании «маленького человека» у Гоголя сострадание и смех неотделимы друг от друга.
Кроме того, изображение Акакия Акакиевича связано с проблемой живого и мертвого, важнейшей проблемой творчества Гоголя (не случайно свою поэму он называет «Мертвые души»). Критики до сих пор спорят, живая или мертвая душа Акакий Акакиевич для Гоголя и на вопрос этот дают прямо противоположные ответы. Что автор не только сочувствует герою, но и смеется над ним, почувствовал другой «маленький человек» — Макар Девушкин («Бедные люди» Достоевского) — и отказал автору «Шинели» в понимании его героя и сострадании ему. Такое сострадание и понимание Макар Девушкин нашел у Пушкина в «Станционном смотрителе»: Самсон Вырин показался герою Достоевского верным портретом, а Акакий Акакиевич — пасквилем.
Таким образом, «Шинель» является характернейшим произведением Гоголя потому, что в ней мы видим соединение не только разного, но и прямо противоположного пафоса. Поэтому сводить повесть к чисто социальной проблематике, к проблеме «бедных людей», было бы обеднением содержания произведения.
2. «Значительное лицо» — сатирический образ, олицетворение власти денег, бездушия системы, неконкретный персонаж. Он, как и многие другие герои Гоголя, не плох сам по себе, «электричество чина» делает его воплощением злой судьбы Акакия Акакиевича:
Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив; но генеральский чин совершенно сбил его с толку.
Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «как вы смеете? знаете ли вы, с кем говорите? понимаете ли, кто стоит перед вами?» IV. IV.
IV. Сюжет и композиция «Шинели».
1. Сюжет основан на реальном происшествии: по Петербургу ходил анекдот о чиновнике, который, будучи страстным охотником, долго копил деньги на ружье, а когда наконец приобрел его, утопил на первой же охоте, сам не заметил как.
2. Сюжет хроникальный; в центре — важнейшее событие в жизни героя — обретение новой шинели, которая становится для него смыслом жизни.
3. Повествование ведется в сказовой манере: рассказчик передает известную ему историю, сливается с автором; здесь, как и в «Мертвых душах, чувствуется авторская субъективность (см. «Жанровое своеобразие «Мертвых душ») и в лирических отступлениях, и в замечаниях по ходу повествования.
4. Композиционно повесть распадается на 2 части: история с шинелью и фантастический эпилог:
Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели...
— Большинство критиков вслед за Белинским видят в фантастическом повороте событий единственную доступную несправедливо обиженному «маленькому человеку» форму мести чиновному Петербургу.
Ю. Манн:
В фантастическом эпилоге действие развивается по контрасту к отнюдь не фантастической «бедной истории»: вместо Акакия Акакиевича покорного — чиновник, заявляющий о своих правах, вместо утраченной шинели — шинель с генеральского плеча, вместо «значительного лица», недоступного чувству сострадания,— «значительное лицо», смягчившееся и подобревшее. Но в тот момент, когда мы, казалось, готовы поверить в невероятное и принять «компенсацию», завуалированная фантастика, оставляя все описываемое на уровне проблематического, напоминает, как мизерна и нереальна сулившаяся «награда».
(«Поэтика Гоголя»)
Сторонники этой точки зрения считают, что в первой части читатель имеет дело с печальной реальностью, вторая же — чистая фантастика. На такое понимание настойчиво толкает читателя рассказчик:
Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за непримеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание.
— Б. Эйхенбаум категорически не согласен с таким пониманием. Для него вся история не более похожа на реальную действительность, чем «фантастический» эпилог:
...там была действительная гротескная фантастика, переданная как игра с реальностью; тут повесть выплывает в мир более обычных представлений и фактов, но все трактуется в стиле игры с фантастикой.
(«Как сделана «Шинель» Гоголя»)
Такой прием Эйхенбаум называет приемом «обратного гротеска»:
...привидение вдруг оглянулось и, остановись, спросило: «тебе чего хочется?» и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «ничего», да и поворотил тотчас же назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.
Не успел будочник, закрывши пальцем свою правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим глаза.
V. Художественное своеобразие.
Повесть писалась Гоголем в разгар работы над «Мертвыми душами», и многие черты художественной манеры поэмы присущи и «Шинели».
1. Типизирующие обобщения:
Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего начальника.
...какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек...
...если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.
2. Но при этом — детальные, микроскопически точные описания (вплоть до таких подробностей, за которые недоброжелательная критика называла Гоголя «грязным» писателем):
И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп.
Подробнее см. «Деталь».
3. Основное повествование разворачивается на фоне попутных эпизодов-миниатюр и эпизодических, казалось бы, ненужных образов:
Матушка еще лежала на кровати против дверей, а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова.
4. Деталь — основа повествования.
13 Пейзаж (см. образ Петербурга)
2) Портретная деталь.
Как большинство «маленьких людей», Акакий Акакиевич — человек немолодой, ему за 50; он некрасив, неприметен, неухожен:
...низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и с цветом лица, что называется, гемороидальным...
3) Предметно-бытовая деталь — важнейший тип детали у Гоголя.
— Одежда:
...вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжеватомучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький. И всегда что-нибудь прилипало к его вицмундиру...
Шинель — центр действия.
— Еда:
Приходя домой, он садился тотчас же за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал Бог на ту пору.
— Жилье:
Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов.
— Речевая деталь.
— Акакий Акакиевич изъяснялся большею частию предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не доканчивать фразы, так что весьма часто начавши речь
словами: «это право совершенно того...», а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.
— «Значительное лицо» обратился к герою
...голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заранее у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом... «...что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!». Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет.
— Петрович же по своей речевой характеристике — полная противоположность Акакию Акакиевичу: четко выражает свои мысли, речь строгая, сжатая, иногда просторечная:
— Нельзя... извольте заказать новую...
— Благодарствую, судырь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье... а уж об шинели не извольте беспокоиться: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу, уж на этом постоим.
— Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!
— Жена Петровича частенько ругает супруга:
— Осадился сивухой, одноглазый черт!
5. Манера повествования:
Речь автора, незримого рассказчика, стилизована под небрежную, порой наивную болтовню.
— Он любит всякие вроде бы не идущие к делу подробности:
И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его...
— Иной раз фамильярно многословен (о Петровиче), и кажется, что знает про всех все:
Об этом портном, конечно, не следовало бы много говорить, но так уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда.
— Однако порой признается в неведении или забывчивости — создавая тем самым иллюзию реальности истории:
Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и все, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде.
Почему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе незнакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: «ну уж эти французы! Что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно того...» А может быть, даже и этого не подумал — ведь нельзя же залезть в душу человеку и узнать все, что он ни думает.
6. Исследователи неоднократно отмечали своеобразие фонетического строя гоголевского текста. Эйхенбаум, анализируя гоголевский сказ1 в программной для критика статье «Как сделана «Шинель» Гоголя», выделяет следующие приемы:
1) каламбуры, основанные:
— на этимологической игре (Башмачкин):
Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого неизвестно.
— на скрытом абсурде:
И отец, и дед, и даже шурин и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки. ...поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого...
2) Названия и имена всегда неслучайны, эффектны, но не своим «смыслом», а именно своим звучанием. Уже современники заметили эту любовь писателя вставлять «какое-нибудь слово единственно для гармонического эффекта»:
Можно будет даже так, как пошла мода, воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике. Изуродованный ноготь Петровича толстый и крепкий, как у черепахи череп.
1 Сказ — особая форма авторской речи, выдержанная в духе языка и характера того лица, от имени которого ведется повествование.
Этот аллитерационный принцип учитывал Гоголь и подбирая имена, из которых родительница Акакия Акакиевича должна была выбрать ему имя: Моккий, Соссий, Хоздазат, Трифилий, Дула, Варахасий, Павсикахий, Вахтисий.
3) Гоголевский период1. Гоголь нанизывает до бесконечности придаточные (временные, условные), постоянно оставляя основную мысль ради, казалось бы, незначительных подробностей. Напряжение вдруг совершенно неожиданно и банально разряжается в конце предложения — своеобразный синтаксический алогизм.
Даже в те часы,
//когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью,
// — когда все уже отдохнуло после департаментского скрипенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже чем нужно, неугомонный человек,
// — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет, просто, к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний;
// словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек,
// или даже когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, —
// словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению.
7. Широкое использование таких любимых Гоголем художественных средств, как:
1 Период — лингвистический термин, обозначающий длинное сложное предложение, в первой части которого интонация повышается, а во второй — понижается.
— гротеск:
В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели.
— каламбуры:
Какая именно и в чем состояла должность значительного лица, это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. VI.
VI. «Шинель» стала знаменем «натуральной школы» (см. т.2), так как, по мнению ее представителей, с гуманистических позиций затронула любимые ими темы (жизнь изнанки Петербурга, «маленького человека»), причем, как впоследствии и писатели «натуральной школы», при разработке образов Гоголь в качестве важнейшего художественного средства использовал деталь. «Мы все вышли из гоголевской «Шинели»,— сказал Достоевский.