Игра — это деятельность, содержащая цель в себе самой. В ней выражаются избыток сил и веселость духа. Для игры характерна атмосфера легкости, неозабоченности, беспечности. В своей знаменитой работе «Homo ludens. Опыт исследования игрового элемента в культуре» нидерландский философ Й. Хейзинга писал: «Настроение игры есть отрешенность и восторг — священный или просто праздничный <...>. Само действие сопровождается чувствами подъема и напряжения и несет с собой радость и разрядку»3. Игровое начало глубоко значимо в составе человеческой жизни. Оно, как мы уже отмечали (см. с. 46), составляет один из атрибутов личностного существования. Вся человеческая культура, согласно Хейзинге, возникла из игры.
Мыслители XIX—XX вв. неоднократно отмечали огромную значимость игрового начала в жизни и искусстве. Об игровом аспекте эстетики Канта мы уже говорили. В «Письмах об эстетическом воспитании» (письмо 15) Ф. Шиллер утверждал, что человек только тогда становится в полной мере самим собой, когда он играет. «Все священные игры искусства, — писал Ф. Шлегель,— суть не что иное, как отдаленное воспроизведение игры мироздания»4.
3 Хейзинга И. Homo ludens. В тени завтрашнего дня/Пер. с нвдерл. М., 1992. С. 152. См. также: Иванов Вяч. Культура как умное веселие народное// Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 64—65.
4 Литературные манифесты западноевропейских романтиков. С. 64.
Писатели и ученые (Л. Толстой, Т. Манн, В. Ф. Переверзев) говорили даже, впадая в односторонность, что искусство является игровой деятельностью по своей сути, что это — своеобразный вид игры. Ф. Ницще и его последователи, ратуя за максимальное привнесение в искусство игровой легкости, отвергали напряженную серьезность и духовную «отягощенность» художественной деятельности. В подобном же духе высказываются представители современного постструктурализма, для которых словесное искусство — это игра риторических фигур, «танец пера». Р. Барт, всемирно известный французский филолог, представитель структурализма и постструктурализма, понимал писательскую деятельность и читательское восприятие как игру с языком, при которой главное — это удовольствие, получаемое от текста, ибо в искусстве «ароматная сочность» важнее знаний и мудрости1.
Подобного рода абсолютизация игрового начала художественной деятельности уязвима, ибо она догматически сужает сферу искусства. А. А. Ухтомский, который был не только прославленным ученым-физиологом, но и замечательным гуманитарием, имел достаточные основания для резкой полемики с пониманием искусства как развлекающей и ублажающей игры: «Искусство, ставшее только делом «удовольствия и отдыха», уже вредно, — оно свято и бесконечно только до тех пор, пока судит, жжет, заставляет гореть. <...> Бетховен творил не для человеческого «удовольствия», а потому, что страдал за человечество и будил человека бесконечными звуками»2.
1 См.: Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика/Пер. с фр. М., 1989. С. 569.
2 Ухтомский А. А. Интуиция совести. СПб., 1996. С. 273—274.
Игра (подобно всем иным формам культуры) имеет определенные границы и рамки. Игровое начало так или иначе окрашивает творческую (в том числе и художественную) деятельность человека, ее стимулирует и сопровождает. Но игра как таковая принципиально отличается от искусства: если игровая деятельность самоцельна и замкнута в себе, то художественное творчество направлено на результат — на создание произведения как ценности. При этом игровая окраска художественно-творческого процесса и самого творения искусства может быть не столь уж ярко выраженной, а то и вовсе отсутствовать. Наличествует же игровое начало в поистине художественных произведениях главным образом в качестве «оболочки» авторской серьезности. Ярчайшее свидетельство тому — поэзия Пушкина, в частности роман «Евгений Онегин».