Прекрасное в качестве философско-эстетической категории упрочилось уже в Древней Греции. Оно неизменно — от Платона и Аристотеля до Гегеля и Вл. Соловьева — сопрягалось с представлением о воплощении в предмете и его облике некой универсальной (онтологической) сущности, безусловно и абсолютно позитивной. Красота неоднократно характеризовалась как благое в его структурном выражении, как чувственная видимость идеи. Обратившись к языку поэзии и вспомнив стихотворение Н. Заболоцкого «Некрасивая девочка» («Что есть красота/И почему ее обожествляют люди?/Сосуд она, в котором пустота,/Или огонь, мерцающий в сосуде?»), скажем, что прекрасное — это как бы мерцание огня в стенках сосуда.
Бытийные (онтологические) основы прекрасного понимались по- разному. По Аристотелю, красота — это прежде всего определенность, соразмерность, порядок. И впоследствии она на протяжении ряда эпох сопрягалась с представлением о гармонии и симметрии, равновесии и спокойствии. Эта концепция присутствует и в христианской эстетике. Так, в основе понимания красоты Блаженным Августином лежала категория порядка (ordo), т. е. расположение вещей, имеющих каждая свое место: нет ничего упорядоченного, что не было бы прекрасным, и именно всеобщему порядку мир обязан своей красотой.
Вместе с тем ориентированная на христианство эстетика ознаменовалась становлением и иных представлений о прекрасном: во- первых, как о драгоценной перед Богом «нетленной красоте простого и молчаливого духа» (I Пет. 3, 4); во-вторых, как о явленности света, исходящего свыше, о чем говорили и Платон, и византийский богослов Симеон Новый (XI век), и исихасты, и Николай Кузанский, и Вл. Соловьев, утверждавший, что «прекрасно только озаренное» и что свет— это «выразитель мирового всеединства»'.
Теория прекрасного была основательно разработана и во многом обновлена в Германии на рубеже XVIII—XIX вв. Проблема соотнесенности прекрасного с содержанием и формой предмета приобрела особую остроту. Выявились две тенденции ее разрешения. Гегель, следуя традиции античной и средневековой эстетики, утверждал, что «красота и истина» — это «одно и то же», что прекрасное — это «чувственная видимость идеи», т. е. некой духовной сущности: «чувственное наличие бытия» здесь «проникнуто духовным»2.
Кант еще за несколько десятилетий до Гегеля рассуждал иначе. По его представлениям, красота «придается» предмету исключительно его формой. Она являет собой «согласованность многообразия в едином». Чтобы быть воспринятым в качестве прекрасного, предмету не нужны ни привлекательность, ни трогательность, ни совершенство, но необходимы строгая формальная упорядоченность, внешние пропорции, симметрия. Как об образцах чистой, свободной красоты философ говорил о цветах, птицах, моллюсках. Красота же людей характеризуется лишь как «сопутствующая»3. Впоследствии учения Гегеля и Канта о прекрасном с некоторой долей приблизительности называли эстетикой содержания и эстетикой формы.
1 Соловьев Вл. С. Красота в природе//Соловьев Вл. С. Соч.: В 2 т. 2-е изд. М., 1990. Т. 2. С. 364-365.
2 Гегель Г. В. Ф. Эстетика: В 4 т. T. 1. С. 119; М., 1973. Т. 4. С. 221.
3 Кант И. Критика способности суждения. М., 1994. С. 91, 96, 98—99.
На протяжении многих веков прекрасное мыслилось как центральная и даже единственная собственно эстетическая категория. Но в середине XVIII столетия философы и специалисты в области искусства пришли к мысли, что сфера эстетически значимого шире области красоты как таковой.