Слово «беллетристика» (от фр. belles lettres — изящная словесность) используется в разных значениях: в широком смысле — художественная литература (это словоупотребление ныне устарело); в более узком — повествовательная проза. Беллетристика рассматривается также в качестве звена массовой литературы, а то и отождествляется с ней.
Нас же интересует иное значение слова: беллетристика — это литература «второго» ряда, но в то же время имеющая неоспоримые достоинства и принципиально отличающаяся от литературного «низа» («чтива»), т.е. срединное пространство литературы. По словам автора книги о русской беллетристике поры ее интенсивного становления, этот пласт литературы является (в отличие от классики) «усредненным», «маргинальным», во многом подражательным, но в то же время «выступает как движущий фактор общекультурного развития»1.
Беллетристика неоднородна. В ее составе значим прежде всего круг произведений, не обладающих масштабностью и сколько-нибудь выраженной художественной оригинальностью, но обсуждающих проблемы своей страны и эпохи, отвечающие духовным и интеллектуальным запросам современников, а иногда и потомков. Подобного рода беллетристика, по словам В. Г. Белинского, выражает «потребности настоящего, думу и вопрос дня»2 и в этом смысле подобна «высокой литературе», с ней соприкасаясь.
Таковы, к примеру, многочисленные романы, повести и рассказы Вас. Ив. Немировича-Данченко (1844—1936), неоднократно переиздававшиеся на протяжении 1880—1910-х годов большими тиражами. Не сделавший каких-либо собственно художественных открытий, склонный к мелодраматическим эффектам и нередко сбивавшийся на литературные штампы, этот писатель вместе с тем сказал о русской жизни нечто оригинальное. Немирович-Данченко, в частности, был пристально внимателен к мирскому праведничеству как важнейшему фактору национальной жизни, к облику и судьбам людей с «большими сердцами», которых «не разглядишь сразу»: «Все они где-то хоронятся под спудом, точно золотая жила в <...> каменной породе»3.
Часто бывает, что книга, воплотившая думы и потребности исторического момента, нашедшая живой отклик у современников писателя, позже выпадает из читательского обихода, становится достоянием истории литературы, представляющим интерес только для специалистов. Такая участь постигла, например, повесть графа Вл. Соллогуба «Тарантас», имевшую громкий, но недолговечный успех. Назовем также произведения М. Н. Загоскина, Д. В. Григоровича, И. Н. Потапенко.
Беллетристика, откликающаяся (или стремящаяся отозваться) на литературно-общественные веяния своего времени, ценностно неоднородна. В одних случаях она содержит в себе начала оригинальности и новизны (более в сфере идейно-тематической, нежели собственно художественной), в других — оказывается по преимуществу (а то и полностью) подражательной и эпигонской.
Эпигонство (от др.-гр. epigonoi — родившиеся после) — это «нетворческое следование традиционным образцам»4 и, добавим, назойливое повторение и эклектическое варьирование хорошо известных литературных тем, сюжетов, мотивов, в частности — подражание писателям первого ряда.
1 Вершинина Н. Л. Русская беллетристика 1830—1940-х годов (Проблема жанра и стиля). Псков, 1997. С. 146, 49, 4.
2 Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1955. Т. 9. С. 161.
3 Немирович-Данченко Вас. И. Гордые — смелые — сильные. Пг., 1919. С. 9.
4 Литературный энциклопедический словарь. М., 1987. С. 510.
По словам М. Е. Салтыкова-Щедрина, «участь всех сильных и энергических талантов — вести за собой длинный ряд подражателей»1. Так, за новаторской повестью H. М. Карамзина «Бедная Лиза» последовал поток подобных ей произведений, мало чем одно от другого отличающихся («Бедная Маша», «История несчастной Маргариты» и пр.). Нечто сходное позже происходило с темами, мотивами, стилистикой поэзии Н. А. Некрасова и А. А. Блока.
Эпигонство порой угрожает и писателям талантливым, способным сказать (и сказавшим) в литературе свое слово. Так, по преимуществу подражательный характер имели первые произведения Н. В. Гоголя (поэма «Ганс Кюхельгартен») и Н. А. Некрасова (лирический сборник «Мечты и звуки»). Бывает также, что писатель, ярко себя проявивший, позже не в меру часто прибегает к самоповторам, становясь эпигоном самого себя (на наш взгляд, подобного крена не избежал такой яркий поэт, как А. А. Вознесенский). По словам А. А. Фета, для поэзии ничего «нет убийственнее повторения, а тем более самого себя»2.
Случается, что творчество писателя сочетает в себе начала эпигонства и оригинальности. Таковы, к примеру, повести и рассказы С. И. Гусева-Оренбургского, где явственны как подражание Г. И. Успенскому и М. Горькому, так и своеобычное и смелое освещение современности (в основном жизни русского провинциального духовенства). Эпигонство не имеет ничего общего с опорой писателя на традиционные художественные формы, с преемственностью как таковой. (Для художественного творчества оптимальна установка на преемственность без подражательности3.) Это прежде всего отсутствие у писателя своих тем и идей, а также эклектичность формы, которая взята у предшественников и ни в коей мере не обновлена.
Но поистине серьезная беллетристика неизменно уходит от соблазнов и искусов эпигонства. Лучшие из писателей-беллетристов («обыкновенные таланты», по Белинскому, или, как их назвал М. Е. Салтыков-Щедрин, «подмастерья», которых, как и мастеров, имеет «каждая школа»4) выполняют в составе литературного процесса роль благую и ответственную. Они насущны и необходимы для большой литературы и общества в целом.
1 Салтыков-Щедрин М. Е. О литературе. М., 1952. С. 189.
2 Русские писатели о литературе (XVIII—XIX вв.): В 3 т. Л., 1939. T. 1. С. 444.
3 См.: Максакова М. П. Что нужно знать певцу//Максакова М. П. Воспоминания. Статьи. М., 1985. С. 137. (О неправомерности расширительной трактовки эпигонства и его сближения, а то и отождествления с преемственностью и следованием традиции см. с. 394—395.)
4 Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1970. Т. 9. С. 344.
Для крупных художников слова они составляют «питательный канал и резонирующую среду»; беллетристика «по-своему питает корневую систему шедевров»; обыкновенные таланты порой впадают в подражательство и эпигонство, но вместе с тем «нередко нащупывают, а то и открывают для разработки те тематические, проблемные пласты, которые позднее будут глубоко вспаханы классикой»1.
Беллетристика, активно откликающаяся на «злобу дня», воплощающая веяния «малого времени», его заботы и тревоги, значима не только в составе текущей словесности, но и для понимания истории общественной и культурно-художественной жизни прошлых эпох. «Есть литературные произведения, — писал М. Е. Салтыков-Щедрин, — которых появление в свет было приветствовано общим шумом, постепенно забываются и сдаются в архив. Тем не менее игнорировать их не имеют права не только современники, но даже отдаленное потомство, потому что в этом случае литература составляет, так сказать, достоверный документ, на основании которого всего легче восстановить характеристические черты времени и узнать его требования»1 2.
В ряде случаев беллетристика волевыми решениями сильных мира на какое-то время возводится в ранг классики. Такой оказалась участь многих произведений литературы советского периода, каковы, например, «Как закалялась сталь» Н. А. Островского, «Разгром» и «Молодая гвардия» А. А. Фадеева. Их правомерно назвать канонизированной беллетристикой.
Наряду с беллетристикой, обсуждающей проблемы своего времени, широко бытуют произведения, созданные с установкой на развлекательность, на легкое и бездумное чтение. Эта ветвь беллетристики тяготеет к «формульности» и авантюрности, но отличается от безликой массовой продукции. В ней неизменно присутствует авторская индивидуальность. Вдумчивый читатель всегда видит различия между такими авторами, как Ж. Сименон и А. Кристи.
Произведения, которые поначалу воспринимались как занимательное чтение, могут, выдержав испытание временем, в какой-то мере приблизиться к статусу литературной классики. Такова, например, судьба романов А. Дюма-отца, которые, не являясь шедеврами словесного искусства и не знаменуя обогащения художественной культуры, однако, любимы широким кругом читателей уже на протяжении полутора столетий.
Право на существование развлекальной беллетристики и ее положительная значимость (в особенности для юношества) сомнений не вызывают. В то же время для читающей публики вряд ли желательна полная, исключительная сосредоточенность на литературе подобного рода. Естественно прислушаться к парадоксальной фразе Т. Манна: «Так называмое занимательное чтение, несомненно, самое скучное, какое только бывает»3.
1 Гурвич И. А. Беллетристика в русской литературе XIX в. М., 1991. С. 61, 64, 62.
2 Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1966. Т. 5. С. 455.
3 Манн Т. Собр. соч.: В 10 т. Т. 10. С. 177
Беллетристика как «срединная» сфера литературного творчества (и в ее серьезно-проблемной, и в развлекательной ветви) тесно соприкасается как с «верхом», так и с «низом» литературы. В наибольшей мере это относится к таким жанрам, как авантюрный роман, детектив и научная фантастика, заслуги которой неоспоримы1.
Авантюрному роману с его занимательностью, с его напряженной интригой многим обязаны такие признанные классики мировой литературы, как Ч. Диккенс и Ф. М. Достоевский. Общение и сотрудничество с Диккенсом оказали благотворное воздействие на литературную деятельность Коллинза — одного из родоначальников добротной, художественно полноценной детективной прозы, которая позднее была представлена такими именами, как А. Конан- Дойль и Ж. Сименон, а в последние годы — Б. Акунин.
Один из разительных в мировой литературе примеров взаимодействия ее высот и «срединной сферы» — художественная практика Ф. М. Достоевского. В критико-публицистической статье «Книжность и грамотность» (1861) Достоевский пишет о необходимости «доставления народу» «как можно более приятного и занимательного чтения», благодаря которому «мало-помалу распространится в народе и охота к чтению»2.
1 См.: Ревин В. А. Перекресток утопий. Судьбы фантастики на фоне жизни страны. М., 1998.
2 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Т. 19. С. 44—45.
Достоевский подтвердил свои размышления о необходимости занимательного чтения для широкого читателя творческой практикой. В том же 1861 г. в журнале «Время» печатается его роман «Униженные и оскорбленные» — произведение, где в наибольшей степени очевидна связь прозы Достоевского с традицией развлекательной беллетристики. Достоевский и в более поздние годы широко применял повествовательные приемы, характерные для беллетристики и массовой литературы. Художественно переосмысливая эффекты уголовных фабул, он использовал их в своих прославленных романах «Преступление и наказание», «Бесы», «Братья Карамазовы».