Не адекватные сознанию писателя речевые единицы (т. е. неавторские, «чужие» слова), как видно из сказанного, в литературе широко распространены и глубоко значимы. Они нередко теснят, а то и устраняют вовсе прямое слово писателя. Об этом нивелировании собственно авторской речи и даже об ее отсутствии писал M. М. Бахтин, что, на наш взгляд, было неоправданным преувеличением: «Первичный автор, если он выступает с прямым словом, не может быть просто писателем: от лица писателя ничего нельзя сказать (писатель превращается в публициста, моралиста, ученого и т. п.). Поэтому первичный автор облекается в молчание. Но это молчание может принимать различные формы выражения»1. Парадоксально резкое суждение ученого нуждается в корректировке. Оно справедливо (и то с оговорками) применительно только к таким словесно-художественным формам, как ролевая лирика, сказ, пародия, стилизация, произведения с «подставным» автором (каковы, например, пушкинские «Повести Белкина»), а также драмы, где говорят только действующие лица. В произведениях перечисленного ряда позиция писателя, как правило, выражается опосредованно, не реализуясь в собственно авторских высказываниях. Иное дело — речь неперсонифицированного повествователя (скажем, в романах Л. Н. Толстого), которую весьма затруднительно назвать неавторской, главное же — «автопсихологическая» лирика, являющаяся прямым самораскрытием поэта.
1 Бахтин M. М. Эстетика словесного творчества. С. 353.
Двадцать четвертую драму Шекспира
Пишет время бесстрастной рукой.
Сами участники грозного пира,
Лучше мы Гамлета, Цезаря, Лира
Будем читать над свинцовой рекой;
Лучше сегодня голубку Джульетту
С пеньем и факелом в гроб провожать,
Лучше заглядывать в окна к Макбету,
Вместе с наемным убийцей дрожать, —
Только не эту, не эту, не эту,
Эту уже мы не в силах читать!
(А. А. Ахматова. «Лондонцам», 1940)
Вряд ли есть основания говорить о молчании автора этого стихотворения (как и нескончаемого ряда иных лирических творений): здесь впрямую выражено испытанное поэтом чувство боли и ужаса, которое порождалось тем, что творилось в те времена.
Не являются дистанцированными от автора и ему чуждыми также многие высказывания его персонажей. Писатель нередко «поручает» выразить свое мироотношение, свои взгляды и оценки героям. Так, в монологах маркиза Позы («Дон Карлос») ясно ощутим голос самого Ф. Шиллера, а Чацкий в немалой степени является рупором идей А. С. Грибоедова. Позиция Ф. М. Достоевского явлена в ряде высказываний Шатова, Мышкина, а также Алеши Карамазова, который, выслушав сочиненного старшим братом «Великого инквизитора», горестно восклицает: «А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а любимая женщина! Как же жить-то будешь? <...> С таким адом в груди и в голове разве это возможно?» И мы, читатели, не сомневаемся, что именно автора мучительно тревожит судьба Ивана Карамазова и подобных ему духовных скитальцев.
Присутствующие в словесно-художественном тексте высказывания, согласующиеся с авторской позицией и ее выражающие, вместе с тем никогда не исчерпывают того, что передано писателем. Литературное произведение правомерно охарактеризовать как особого рода обращенный к читателю монолог автора. Монолог этот принципиально отличается от ораторских выступлений, публицистических статей, эссе, философских трактатов, где безусловно и необходимо доминирует прямое авторское слово. Он являет собой своеобразное надречевое образование — как бы «сверхмонолог», компонентами которого служат высказывания действующих лиц, повествователей и рассказчиков. В лирике же (исключая ролевую) подобного рода обращенные монологи принадлежат одновременно и самим поэтам, и так называемым лирическим героям.