Термин «контекст» (от лат. contextes — тесная связь, соединение) прочно закрепился в современной филологии. Для литературоведа контекст — это бескрайне широкая область связей литературного произведения с внеположными ему фактами, как литературными, так и внехудожественными.
Одна из важнейших и трудно решаемых задач интерпретатора- аналитика — рассмотрение произведения в его связях с теми литературными, жизненными, культурными явлениями, которые сопутствовали его (изучаемого произведения) созданию. Дело в том, что литературовед (подобно любому другому читателю) обречен воспринимать создания прошлых эпох прежде всего глазами своей современности, которая, как уже говорилось, переакцентуирует, видоизменяет и достраивает давние художественные творения. В то же время интерпретатор произведения призван осмыслить сотворенное ранее как феномен того времени. По выражению А. В. Михайлова, задача ученого состоит в том, чтобы осуществить «обратный перевод» читаемых ныне текстов на культурный язык эпохи автора: надо «учиться переводу назад и ставить вещи на свои первоначальные места»1. Таково едва ли не главное призвание толкователей литературного произведения, если они притязают на достоверность и научную обоснованность своих суждений.
1 Михайлов А. В. Надо учиться обратному переводу///Михайлов А. В. Обратный перевод. М., 1999. С. 16.
Но существенно и иное: внимание литературоведов не только к непосредственному, ближайшему контексту творческой деятельности писателя, но и к ее более широким, удаленным контекстам — к феноменам «большого исторического времени» (M. М. Бахтин), которым автор причастен (сознательно или интуитивно). Здесь и литературные традиции как предмет следования или, напротив, отталкивания, и внехудожественный опыт прошлых поколений, по отношению к которому писатель занимает определенную позицию. В этом же ряду «удаленных» контекстов — надысторические начала бытия: восходящие к архаике мифопоэтические универсалии, именуемые архетипами.
Наряду с контекстом творчества писателя, о котором и шла речь, для интерпретатора его произведений важен контекст их восприятия и современниками автора, и следующими поколениями: цепь «смыслоутрат» и достраиваний смыслов (об историко-функциональном изучении литературной классики см. С. 137—138).
Контекст, в котором создается и воспринимается литературное произведение, не имеет сколько-нибудь определенных рамок: он безгранично широк. Многоплановость контекста (или, точнее сказать, множественность контекстов) литературно-художественного творчества не всегда внятна самим писателям, но она, безусловно, важна для ученых. Чем шире и полнее учтены литературоведом связи произведения с предшествующими ему явлениями и фактами (как литературно-художественными, так и непосредственно жизненными), тем больше «выигрывают» анализ и интерпретация.
Контекстуальное рассмотрение литературных произведений, что самоочевидно, не может быть исчерпывающе полным: оно по необходимости избирательно. Здесь несравненно больше загадок и тайн, чем определенности и ясности. Вместе с тем изучение контекстов литературного творчества — это необходимое условие проникновения в смысловые глубины произведений, одна из существенных предпосылок постижения как авторских концепций, так и первичных интуиций писателей. В каждом отдельном случае литературовед сосредоточивается на каких-то немногочисленных гранях общего контекста рассматриваемых произведений. Но в общей перспективе развития научной мысли важен равноправный учет как близких, конкретных, так и удаленных, всеобщих контекстов.
Изучение контекста творчества писателей (в оптимальных для науки вариантах) составляет сопровождение имманентного рассмотрения произведений или, по крайней мере, требует учета данных такого рассмотрения. Отрываясь же от текстово-смысловой конкретики, оно рискует оказаться чем-то вроде музыкального аккомпанемента без мелодии, а в худшем случае — обернуться произвольно-игровым фантазированием (в особенности при исключительной сосредоточенности литературоведа на удаленных контекстах). Наука о литературе нуждается в активном сопряжении, синтезировании имманентного и контекстуального изучения художественных творений.
* * *
Прочтения произведений литературоведами весьма разнообразны по их установкам и очень неравноценны. Они интенсивно множатся от десятилетия к десятилетию. В составе интерпретаций, притязающих на научность, есть место как обедняющему схематизму, искажениям, направленческой узости и одержимости, так и глубочайшим проникновениям. Литературоведение (в частности — отечественное) располагает неоценимо важным опытом аналитического и одновременно интерпретирующего рассмотрения литературных произведений — опытом, который обогатил и углубил их понимание. Назовем в этой связи написанные в 1920—1940-е годы статьи А. П. Скафтымова о Ф. М. Достоевском, Л. Н. Толстом, А. П. Чехове (в особенности о его драматургии); филологически безукоризненный трактат философа А. А. Мейера «Размышления при чтении «Фауста» (середина 1930-х годов)1; работы С. Г. Бочарова о А. С. Пушкине, Н. В. Гоголе, Е. А. Баратынском, Ф. М. Достоевском, М. Прусте, Вл. Ф. Ходасевиче, А. П. Платонове, вошедшие в книги «О художественных мирах» (1985) и «Сюжеты русской литературы» (1999), а также его монографию о «Войне и мире»; статьи С. С. Аверинцева о поэтах разных стран и эпох, составившие его книгу «Поэты» (1996). Как образцы органического соединения внутритекстового (имманентного) и контекстуального рассмотрения отдельного произведения достойны пристального внимания статьи Ю. М. Лотмана «Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело»2 и Д. Е. Максимова «Об одном стихотворении (Двойник)»3. Перечень аналитических интерпретаций, отвечающих высокому предназначению науки о литературе, можно было бы намного увеличить.
1 См.: Мейер А. А. Философские сочинения. Париж, 1982.
2 См.: Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 2.
3 См.: Максимов Д. Е. Поэзия и проза Ал. Блока. Л., 1981.