Жизнь литературных обществ, судьбу пушкинского направления, лермонтовско-гоголевской традиции невозможно представить без журнального контекста эпохи. И хотя история журналистики и тесно связанной с ней критики — особые отрасли литературоведения и специальные учебные дисциплины, проигнорировать их в курсах по истории литературы невозможно, ибо, во-первых, произведения изящной словесности живут чаще всего на страницах периодики, да и сама литературная жизнь запечатлена там же, а во-вторых, виднейшие русские писатели нередко становились издателями альманахов и журналов, формируя дух и направление художественного развития.
Посмотрим на некоторые из этих изданий как на зеркало литературной жизни 1800—1830-х годов.
Карамзинский «Вестник Европы» стал поистине журнальным долгожителем: ровно через 100 лет после его основания, в 1902 г., на его страницах выступил философ и идеолог русского символизме В.С. Соловьев со статьей о Жуковском. В начале XIX в. Карамзин, ратуя за сближение литератур Европы и России, пропагандировал произведения западноевропейской поэзии и прозы в русских переводах, открывая новые имена. Так, в 1802 г. публикацией элегии «Сельское кладбище» он открывает для русской поэзии Жуковского, который возглавит журнал в 1808—1810 гг., создав в нем атмосферу предромантических настроений и ожиданий. Позднее у его руля станет историк и публицист М.Т. Каченовский, который, несмотря на критику его позиции со стороны Пушкина и его друзей, сумеет отразить интерес русского общества к истории и даст на страницах своего журнала место произведениям Байрона, самолично сделав их прозаические переложения, и сочинениям русских романтиков.
«Вестник Европы» в 1800—1810-е годы — трибуна новой литературной стратегии и новой этико-эстетической позиции. Можно говорить о своеобразном калокагативном (от греч. kalos — прекрасный; agatos — добрый) подтексте критических выступлений его авторов, утверждавших в русской словесной культуре нравственный смысл литературы, ее особое воздействие на душу читателя.
В этом отношении показательны три эпизода в истории журнала. В 1802—1803 гг. Карамзин на его страницах публикует своеобразный цикл своих статей: «Отчего в России мало авторских талантов», «О любви к отечеству и народной гордости», «О книжной торговле и любви ко чтению в России», «О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств», «Приятные виды, надежды и желания нынешнего времени», в центре которых идеи просветительской философии, связанные с воспитательной функцией литературы и проблемами развития нового слога. «Язык важен для патриота», «авторы помогают согражданам лучше мыслить и говорить», «варварский вкус есть сатира на вкус народа»24 — эти и другие афоризмы редактора «Вестника Европы» способствовали эстетическому воспитанию публики, прививая одновременно идеалы добра и красоты.
24 Карамзин Н.М. Избр. соч.: в 2 т.
В 1808—1810 гг., встав во главе журнала, молодой Жуковский обращает к читателю свои критические манифесты-статьи «Письмо из уезда к издателю», «О критике», «Два разговора о критике», «Московские записки», «О нравственной пользе поэзии», «О басне и баснях Крылова», «О сатире и сатирах Кантемира», «Писатель в обществе», «О переводах вообще, и в особенности о переводах стихов», где последовательно развивает концепцию нового психологического искусства и его нравственного воздействия на читателя и зрителя, раскрывает принципы воспитательной роли искусства в формировании «внутреннего человека». «Нравственность <...> занимается не одною или некоторыми, но вообще всеми силами нашей натуры», «Предмет поэзии — чувственное совершенство, следовательно, и предметом ее теории должно быть сие же самое чувственное совершенство, изображаемое посредством языка, единственного орудия стихотворца», «На стихотворно-прекрасное должно смотреть с той же точки зрения, как и на стихотворно-истинное», «Читать <...> есть совершенствоваться, стремиться к тому высокому предмету, который назначен для тебя Творцом, час от часу привязываться ко всему доброму и прекрасному...»25 — даже эти небольшие фрагменты из статей нового редактора журнала отражают направление его деятельности.
В 1816 г., вероятно, не без содействия Жуковского, в «Вестнике Европы» появляется подборка статей К.Н. Батюшкова. Его критико-эстетические эссе «Нечто о поэте и поэзии», «О характере Ломоносова», «Путешествие в замок Сирей», «Две аллегории», «Ариост и Тасс», «Петрарка» не просто развитие идей своих предшественников. Арзамасец Батюшков эстетические проблемы тесно связывает с вопросами жизненного поведения поэта, создает оригинальную «пиитическую диэтику», «науку из жизни стихотворца», которую считает «едва ли не полезнее всех Аристотелевых правил». В статье «Нечто о поэте и поэзии», где он обращается к этой теории, впервые прозвучал тот девиз поэта, который войдет в генетический код русской словесной культуры: «Живи как пишешь, и пиши как живешь»26. История жизни русских и европейских поэтов (Ломоносова, Вольтера, Ариосто, Тассо, Петрарки) конкретизирует принцип «поэтической поэтики» и открывает простор для рефлексии на тему «жизнь и поэзия». В опубликованной почти одновременно, но только на страницах сразу двух других изданий: «Российский Музеум» и «Сын Отечества», статье «Нечто о морали, основанной на философии и религии» Батюшков развивает идеи статьи Жуковского «О нравственной пользе поэзии». «Вера и нравственность, на ней основанная, всего нужнее писателю. Закаленные в ее светильнике мысли его становятся постояннее, важнее, сильнее, красноречие убедительнее; воображение при свете ее не заблуждается в лабиринте создания; любовь и нежное благоволение к человечеству дадут прелесть его малейшему выражению, и писатель поддержит достоинство человека на высочайшей степени»27 — эти слова резюмируют общие принципы руской калакогатии, которая сформировала нравственный климат русской словесности 1800—1810-х годов.
25 Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 179, 160. Курсив автора.
26 Батюшков К.Н. Сочинения: в 2 т. М., 1989. Т 1. С. 41.
27 Там же. С. 160—161.
Эту традицию продолжат и так называемые пушкинские издания: альманах «Северные цветы», «Литературная газета», журнал «Современник». Достаточно взглянуть на общий поэтический контекст «Северных цветов на 1829 год», где темы нравственного выбора, неправедного суда и противостояния человека обстоятельствам невольно рождали память о декабризме, а вся книга стала своеобразной «тризной в честь минувшего». Столь же говорящ в пушкинском «Современнике» «патриотический текст», связанный с приближающейся 25-летней годовщиной Отечественной войны 1812 г. «Ночной смотр» Жуковского, «Записки» кавалерист-девицы Надежды Дуровой, рассуждение о партизанской войне Д. Давыдова, пушкинский «Полководец» — всё это концептуальное единство журнального текста — блистательный пролог к появившемуся уже в 1837 г. лермонтовскому «Бородино».
Журнальные тексты обладают определенной системностью: они выявляют дух времени, обозначают его формы и демонстрируют свою русскость, несмотря на рекламируемую тенденцию к бесстрастному энциклопедизму.
Русские журналы и газеты первой четверти XIX в. глубоко авторские. Несмотря на достаточно широкий круг корреспондентов и участников, они детище своих творцов. «Вестник Европы» Карамзина-Жуковского-Каченовского (по мере смены редактора), «Русский вестник» С. Глинки, «Мнемозина» Кюхельбекера- Одоевского, «Полярная звезда» Бестужева-Рылеева, «Московский телеграф» Н. Полевого, «Телескоп» Н. Надеждина, «Северная пчела» Ф. Булгарина, «Библиотека для чтения» О. Сенковского, «Литературная газета» А. Дельвига, «Европеец» И. Киреевского, «Современник» А. Пушкина — за каждым из издателей скрывается своя позиция и концепция литературного развития.
Особого разговора заслуживает проблема перевода на страницах русских журналов 1800—1830-х годов. В количественном отношении переводная продукция составляет едва ли не четверть всего объема журнального номера. Для примера возьмем два номера журнала «Московский вестник» (Часть VIII. № 5—6 за 1828 г.). В разделе стихотворения — «Поэзия» (Из Гёте), «Овидий. Нарцисс: Из «Превращений», кн. III), «Аккерманские степи» А. Мицкевича, «Время и поэт» (Из Гёте); в рубрике «Проза» — перевод «волшебной повести немецкого романтика Людвига Тика «Пиетро Апоне» с примечаниями об авторе, «Госпожа Бельоль. Отрывок из Летописей Ка- нонгетских» Вальтера Скотта с примечаниями о нем; раздел «Наука» включает перевод отрывка из «Гения христианства» французского романтика Шатобриана под заглавием «Нечто об Освобожденном Иерусалиме»; в специальной рубрике «Иностранные книги» — развернутая аннотация трех сочинений; переводной «Анекдот о Наполеоне» вошел в «Смесь». Одним словом, в 237-страничном простанстве двух номеров со сплошной нумерацией около 130 страниц отдано переводным текстам. Если учесть, что издание философского характера было ориентировано на проблемы русского любомудрия, то это покажется странным. Но в общем контексте коммуникативных стратегий эпохи, когда перевод означал, что «данная общественная проблема уже созрела в «воспринимающей» литературе, но до собственного оригинального решения ее заменит перевод»28, такое положение вещей было естественным. Переводили много, что актуализировало проблему «своего» и «чужого», диалога культур, способствовало выработке «метафизического языка», ускоряло вхождение новых идей в национальное сознание. Когда в 1831 г. П.А. Вяземский берется за перевод романа известного французского романтика Бенжамена Констана «Адольф», то для него принципиально важно было в атмосфере споров о народности литературы обозначить новые пути развития русской прозы, ее метафизического языка. И журналистика была катализатором этих важных процессов выработки нового мышления. На страницах периодических журналов переводы чувствовали себя, нередко скрываясь за различными вариантами псевдонимов, более комфортно, чем в авторских собраниях сочинений. И самое главное — обретали больший публичный статус.
28 Кулешов В.И. Литературные связи России и Западной Европы. М., 1977. С. 89.
Всплеск русской журналистики (а он был очевиден по сравнению с XVIII в.) был обусловлен консолидацией литературных сил, поиском собственной литературной трибуны. Отсюда феномен альманашной литературы. Многочисленные литературные альманахи и сборники вырастали, как грибы, и уже в начали 1830-х годов вызывали усмешку и насмешку. Так, А.С. Пушкин в пародийно-иронической сценке «Альманашник» дает следующий рецепт начинающему литератору, как издавать альманах: «Вот как: выпроси у наших литераторов по нескольку пьес, кой- что перепечатай сам. Выдумай заглавие, закажи в долг виньетку, да и тисни с богом»29.
Но это была неизбежная стадия развития литературного процесса как форма содружества и консолидации, когда отдельные тексты и их авторы организовывались в определенную картину литературного быта. Говоря об особенностях альманахов той поры, В.Э. Вацуро писал: «Читая альманахи, мы обнаруживаем и явные признаки целенаправленной работы издателей. Она сказывается то в отборе стихов, то в критических суждениях, а иногда в самом построении книги. Люди всё же направляли альманах, эпоха с ее событиями, общими и частными, закономерными и случайными, меняла характер книжек, их содержание и состав, оставляя на альманашных страницах свои явственные следы»30.
Лучшие альманахи того времени: «Полярная звезда», «Северные цветы», «Мнемозина», «Урания», «Денница», «Галатея», «Невский альманах» и др. — расширяли пространство изящной словесности, как пчелы, собирая нектар с ее полей. Часто именно в альманахах обретали свою первую жизнь шедевры отечественной литературы. Если перечислить всё, что опубликовали в альманахах Жуковский, Батюшков, Вяземский, Давыдов, Языков, Баратынский, Пушкин, то получится замечательная антология русской поэзии.
29 Пушкин А.С. Полное Собр. соч.: в 10 т. М., 1964. Т 7. С. 154.
30 Вацуро В.Э. Северные цветы: История альманаха Дельвига-Пушкина. М., 1978. С. 4.
Шла сознательная работа по отбору лучших произведений отечественной словесности, совершалась кропотливая деятельность по извлечению тех памятников культуры, которые могли быть похоронены на страницах русских изданий, забыты в авторских сборниках. Так, в 1810—1811 гг. Жуковский издает многотомное «Собрание русских стихотворений, взятых из сочинений лучших стихотворцев российских и из многих русских журналов...» (Ч. 1—6), где пытается воссоздать историю русской поэзии от Ломоносова до современности, передать аромат уже прошедшей эпохи и обозначить тенденции сегодняшней. И это был акт самосознания, самоопределения и в то же время благодарной памяти.
Русская журналистика пыталась соответствовать времени, его неукротимому бегу, старалась запечатлеть те процессы, которые становились всё более ощутимыми, выявить идеи и формы времени. Критическая мысль бурлила на страницах лучших журналов, и ее квинтэссенцией стали годовые «обзоры» текущей литературы и «взгляды» на нее. Сам факт появления этих жанров журналистской критики и его последующая активизация свидетельствовали о росте литературного самосознания и о зримости новых тенденций в словесности. Литература воспринималась не как некое собрание авторов и произведений, а как живой историко-литературный процесс. Текущая литературная продукция не просто оценивалась с позиций вкуса, но подвергалась анализу, включалась в европейский процесс, соотносилась с предшествующей литературой, и при самом строгом взгляде выявлялось ее соответствие потребностям времени и национальным запросам.
Достаточно посмотреть на появившиеся в «Полярной звезде» обзоры А. Бестужева «Взгляд на старую и новую словесность в России» (1823) и «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 года», чтобы почувствовать остроту позиции критика, ратующего за национальное своеобразие литературы, его недовольство «германским колоритом» новейшей поэзии.
Русская журналистика и критика 1800—1830-х годов почувствовала масштаб происходящих в литературе сдвигов, активно включилась в решение вопроса о ее национальном своеобразии, хотя единства позиций не было и быть не могло: слишком всё еще бурлило в самой литературе и общественной жизни. Но от обзоров Бестужева 1823—1825 гг. до обзоров Белинского 1840—1848 гг. на протяжении почти четверти в. происходило становление критико-эстетического сознания русской словесной культуры. «У нас нет литературы» — эти слова рефреном проходили через все обзоры, но в них был заложен не критический нигилизм, а утверждение высоких критериев к литературной продукции на фоне Пушкина, Лермонтова, Гоголя.
Критика, антикритика, перекритика, ответы и замечания на письма к издателю определяли репертуар журнальных публикаций и отражали живой литературный процесс, лишенный всякой идиллии. Когда читаешь пушкинские эпиграммы на современных журналистов, то понимаешь, как непросто утверждалось пушкинское направление в литературе, сколько было сломано копьев-перьев вокруг центральных проблем литературного развития. Но нельзя забывать и того, как прижизненная критика в лице Д. Веневитинова, И. Киреевского, Н. Гоголя почувствовала и осмыслила природу пушкинского гения, масштаб его открытий.
Пожалуй, главным идейным противником Пушкина и всего пушкинского круга оставался на протяжении 1830-х годов Фаддей Булгарин. Талантливый прозаик, автор нашумевшего романа «Иван Выжигин», успешный журналист, на протяжении многих лет издававший первую русскую газету для массового читателя — «Северную пчелу» («Пчелку»), которую почти все ругали и все читали, он прошел сложную эволюцию — от приятеля, почти друга декабристов до агента III Отделения полиции, автора политических доносов на своих коллег. И это опасное оружие он использовал для дискредитации их имени и творчества. Феномен Булгарина был неразрывно связан с проблемами и нравственными, и коммерческими. Именно в его деятельности проявилось лицо торгового направления, «железного века» в литературе, где прибыль и успех были чужды нравственности. Пушкин не случайно сравнивал Булгарина с парижским сыщиком Видоком, подчеркивая тем самым беспринципность его позиции.
Позднее, на страницах пушкинского «Современника» Гоголь в статье «О движении журнальной литературы в 1834 году» обратит свой взор на другое явление торгового направления — фигуру и деятельность барона Брамбеуса (псевдоним писателя и журналиста О.И. Сенковского), редактора журнала «Библиотека для чтения». В нем Гоголь прежде всего почувствует опасность девальвации эстетических ценностей в угоду массовому сознанию, снижение критериев вкуса и нравственности. Еще Пушкин иронически заметил, говоря о беспринципности Булгарина: «Где тепло, там и отечество». Гоголь, резко осуждая всеядность барона Брамбеуса, его хамелеонство, говорил о развращающем влиянии денег на душу художника, о том, что нашло свое художественное воплощение в повести «Портрет». В условиях демократизации общественного сознания эти проблемы приобретали методологическое значение.
Именно «Современник», хотя и не имел большого коммерческого успеха», стал пушкинским завещанием последующей русской культуре. Высокий художественный уровень произведений, актуальность проблематики, открытие новых имен и воспитание творческой молодежи, выявление новых тенденций развития литературы, связанных с торжеством прозы и принципов документально-очеркового, мемуарного повествования, и, наконец, публикация исторического романа «Капитанская дочка» — с характерным эпиграфом «Береги честь смолоду» и символической датой: «19 октября» как напоминание о лицейском братстве, человеческом и национальном единении перед угрозой гражданской войны — всё это отражало итог литературной жизни пушкинской эпохи, развитой в открытиях Лермонтова и Гоголя.