История культурной жизни России 1800—1830-х годов — это прежде всего история многочисленных литературных обществ и сообществ. Одни из них были узаконены программами и уставами, следовали определенному регламенту; другие имели более свободный характер и напоминали европейские литературные салоны. Пятницы Жуковского, субботы Одоевского, московский салон Зинаиды Волконской и петербургский салон Софьи Пономаревой, несмотря на сущностные различия, все-таки были отражением неформальной литературной жизни, где было место и серьезным разговорам, и знакомству с литературными новинками, и встречам со знаменитостями, музыкальным вечерам, и просто приятному времяпрепровождению.
Но за всеми этими формами самоорганизации литературных сил стояла общая тенденция к их консолидации, выработке собственной эстетической позиции, созданию собственных изданий. Здесь не было дискриминации и какого-либо отсева инакомыслящих, но постепенно здесь оставались «свои», то, что можно определить как «свой круг».
Магистральным направлением литературного движения эпохи, своеобразным репрезентантом эстетической и методологической позиции ее виднейших представителей становятся две проблемы — народность и историзм. Уже в самом начале века, в 1801 г. на заседании Дружеского литературного общества юный Андрей Тургенев в речи «О русской литературе» в полемике с самим Карамзиным остро поставил вопрос о национальном содержании литературы, о необходимости ее обращения к сюжетам из русской истории. Завершая свою речь, он так определяет миссию своеобразного Петра Великого для русской литературы: «Напитанный русскою оригинальностию, одаренный творческим даром, должен он дать другой оборот нашей литературе; иначе дерево увянет, покрывшись приятными цветами, но не показав ни широких листьев, ни сочных питательных плодов»16.
16 Литературная критика 1800—1820-х годов. М., 1980. С. 47.
И на протяжении 25 лет эта проблема будет постоянно выходить на поверхность литературной жизни: сначала в полемике о старом и новом слоге, затем в балладных дискуссиях, потом в дискуссиях о «Руслане и Людмиле» и утверждении декабристского взгляда на новейшую поэзию. Да и в 1830-е годы, в эпоху становления и утверждения новой прозы и русского исторического романа эти споры не замолкнут и не утихнут, набирая разбег для раскола русской мысли в 1840-е годы, рождения славянофилов и западников.
Итак, народность и историзм как два пароля эпохи обретают масштаб опорных методологических понятий. Об этом так много сказано и написано, что одно перечисление исследований и позиций потребовало бы создания специальной работы. Попытаемся это рассмотреть на материале одного эпизода литературной жизни эпохи — истории и судьбы двух литературных обществ: «Беседы любителей русского слова» (1811—1816) и «Арзамасского общества безвестных людей» (1815—1818), которые уже давно в культурном обиходе получили сокращенные названия «Беседа» и «Арзамас».
Их возникновение и развитие происходит в самом эпицентре глобальных и судьбоносных для русского исторического сознания события — Отечественной войны 1812 г., последующих европейских и русских реформ, взлета национального самосознания. Оба общества, несмотря на принципиальные отличия организационных форм, программных установок, эстетических принципов, остро чувствовали запросы и требования времени и пытались им соответствовать. На заседаниях этих обществ, в выработке их идеологии участвовал весь цвет русской культуры, все виднейшие представители литературы того времени.
По словам исследователя, «“Беседа” сразу же приобрела ритуальный и подчеркнуто официальный характер. <...> Действительные члены и члены-сотрудники распределялись по четырем “должностным разрядам” во главе с председателями: Державиным, А.С. Хвостовым, Шишковым и И.С. Захаровым, который позднее был заменен И.М. Муравьевым-Апостолом. Заседания происходили публично, в торжественной обстановке; велся протокол — “денник”, “дневник”, скрепляемый подписями членов и секретаря разряда. Порядок чтений был строго регламентирован. То, что читалось на открытых заседаниях <...> печаталось в книжках “Чтений” и “Беседы”»17. Своеобразным литературным лазутчиком был в «Беседе» И.А. Крылов, возможно, оставивший память о ее заседаниях в своей басне «Квартет», заканчивавшейся известным изречением Соловья: «А вы, друзья, как ни садитесь, // Всё в музыканты не годитесь».
17 Вацуро В.Э. В преддверии пушкинской эпохи // Арзамас: Сборник в двух книгах. М., 1994. Кн. 1. С. 13.
Члены «Арзамаса» вовсе не были «безвестными людьми». Неслучайно в комедии «Урок кокеткам, или Липецкие воды», представление которой состоялось 23 сентября 1815 г. в Петербурге и стало поводом к созданию общества, «беседчик», известный сатирик и комедиограф князь А.А. Шаховской в лице балладника Фиалкина попытался высмеять дух новой русской поэзии, и не только уже популярного Жуковского, но и его литературных собратьев. 14 октября 1815 г. состоялось первое собрание арзамасцев, на котором присутствовали В. Жуковский (Светлана), Д. Блудов (Кассандра), Д. Дашков (Чу!!!), С. Уваров (Старушка), А. Тургенев (Эолова Арфа), С. Жихарев (Громобой). Постепенно круг «безвестных людей» расширился до 20 членов, среди которых были поэты П. Вяземский (Асмо- дей), К. Батюшков (Ахилл), Д. Давыдов (Армянин), А. Воейков (Дымная Печурка), В. Пушкин (Вот, Вот я Вас) и молодой А. Пушкин (Сверчок), литераторы, дипломаты, общественные деятели, будущие декабристы: Ф. Вигель (Ивиков Журавль), А. Плещеев (Черный Вран), Д. Северин (Резвый Кот), Д. Кавелин (Пустынник), П. Полетика (Очарованный Челнок), Н. Муравьев (Адельстан, или Статный Лебедь), М. Орлов (Рейн), Н. Тургенев (Варвик). Все они получили прозвища из баллад Жуковского, так как встали на защиту «нового рода поэзии». Но чем дальше, тем становилось очевиднее: дело же, конечно, было не в балладах, а в чем-то более существенном и значимом. Арзамасцы стали творцами новой русской культуры, новой литературной идеологии. По справедливому замечанию исследователя, «идет самоопределение новой общественнолитературной генерации»18.
Сама атмосфера «Арзамаса», ориентированная на домашность, неофициальность, внутреннюю свободу, с постоянным гусем (маленький провинциальный городок Арзамас славился своими гусями), шампанским, буффонадой и галиматьей, с красным фригийским колпаком на голове постоянно меняющегося председателя, отражена в речах членов общества и гекзаметрических протоколах неизменного секретаря Жуковского-Светланы. Когда их читаешь, сразу понимаешь: это свежее дыхание новой культуры, отражение нового мышления и мироощущения. Поистине, говоря словами Пушкина: «Какой избыток чувств и сил, // Какое буйство молодое!» Названия речей: «Речь Светланы члену Вот, лежащему под шубами», «Речь Резвого Кота члену Вот, стрелявшему в чудовище», «Речь члена Чу при целовании совы при вступлении в Арзамас члена И Вот» — уже словесная игра и озорство. Но протоколы Жуковского шутоэпопеи как с точки зрения формы, так и семантики гомерического, пародийного смеха. Вот лишь несколько примеров:
Сел Арзамас, и явилось в тот миг небывалое чудо;
Нечто пузообразное, пупом венчанное, вздулось,
Громко взбурчало, и вдруг гармонией Арфы стало бурчанье.
Члены смутились, Рейн дёрнул за кофту Старушку,
С страшной перхотой Старушка бросилась в руки к Вар- вику,
Журка клюнул Пустынника; тот за хвост Асмодея,
Начал бодать Асмодей Громобоя, а этот облапил,
Сморщась как дряхлый сморчок, Светлану...19
Или:
Совещанье
Начали члены. Приятно было послушать, как вместе Все голоса слились в одну бестолковщину. Бегло Своим язычком Кассандра работала. Рейн Громко шумел, Асмодей воевал на Светлану; Светлана Бегала взад и вперед с протоколом; впившись в Старушку, Криком кричал Громобой, упрямясь родить анекдотец.
Арфа курлыкала песню. Пустынник возился с Варвиком.
18 Вацуро В.Э. В преддверии пушкинской эпохи // Арзамас: Сборник в двух книгах. М., 1994. Кн. 1. С. 7.
19 Там же. С. 421.
Чем же сумятица кончилась? Делом: Журнал состоялся20.
Мастер экспромта и буриме, староста «Арзамаса», В.Л. Пушкин писал «стихи на заданные рифмы». И в них — буффонада сочеталась с полемическим пафосом, обращенным к беседчикам:
|
Им точно славится, гордится Не трогает его и Шаховского Ума его никак не гнется И он певцов глава, как церкви римской Я за него готов кричать и Пусть критики твердят, что вкус его Я гетмана сего вернейший Талантом и душой любезен мне |
Арзамас, лапа, ватерпас, папа. «караул!» бесовской, есаул: Жуковской21. |
Дружеские стихотворные послания, эпистолярий, речи, протоколы, экспромты формировали не просто арзамасское наречие, но и были лабораторией нового стиля, нового мышления. Вместе с тем проблематика заседаний, где читались новые произведения и обсуждались проекты совместных изданий, где слушали в авторском исполнении главы из «Истории государства Российского», где высмеивались и пародировались не только «славенофилы»-беседчики, но и клеймились «хамы»- крепостники, определяла пути национальной словесной культуры.
20 Вацуро В.Э. В преддверии пушкинской эпохи // Арзамас: Сборник в двух книгах. М., 1994. Кн. 1. С. 425—426.
21 Там же. С. 351.
Многие вопросы не обсуждались непосредственно на заседаниях, не все произведения, созданные в этот период арзамасцами, вошли в обиход общества, но в полемике и пародировании беседчиков отшлифовывалось мастерство «молодых гениев»; в их спорах, обсуждениях, стихотворных и прозаических критиках, в проектах журнала выкристаллизовывались новые эстетические и поэтические принципы.
Если попытаться восстановить задуманное и созданное арзамасцами в 1815—1820 годах, то возникнет масштабная картина новых путей и общего направления русской словесной культуры. Замысел и обсуждение исторической поэмы «Владимир» Жуковского и его же переложение «Слова о полку Игореве», эпические элегии «Гезиод и Омир, соперники», «Умирающий Тасс» Батюшкова, пушкинская поэма «Руслан и Людмила» — за всем этим открывается путь к национальной поэме, к освоению исторических сюжетов. Сатиры «Сравнение Петербурга с Москвой», «Катай-валяй», «Ухаб» Вяземского, «Дом сумасшедших» Воейкова, «Тень Фонвизина» А.С. Пушкина, «Видение на берегах Леты» Батюшкова, многочисленные эпиграммы — целый пласт национальной смеховой культуры. Соцветие дружеских посланий, где переплетены вопросы литературного быта и эстетики, философии и политики, частной жизни и общественного бытия, где особое место занимает стихотворная критика, — выявляет перспективы домашней поэзии, способствует раскрепощению жанровых канонов и формированию стиля «гармонической точности». Споры о русском гекзаметре, опыты Дашкова и Батюшкова в антологическом роде, Жуковского в освоении «простонародной поэзии» через переводы идиллий Гебеля — еще одно направление русского эпоса. Присутствие на заседаниях Н.М. Карамзина, почетного члена «Арзамаса», и чтение им еще не опубликованных глав «Истории государства Российского», споры о современной истории будущих декабристов — всё это не прошло бесследно как для самих арзамасцев, так и для последующей русской культуры.
«Арзамас» и в смеховой атмосфере, и в серьезных проектах, и в дискуссиях, и в творческих замыслах, и, как убедительно показано в последнее время, в реформаторских общественно-политических деяниях, и в своем поведенческом тексте стал катализатором новой культуры. В его деятельности было заложено будущее. Ведь не случайно молодой Пушкин — дитя «Арзамаса» и его высшее оправдание.
В своих поздних воспоминаниях П.А. Вяземский справедливо и точно заметил: «Арзамасское общество служило только оболочкой нашего нравственного братства...»22 Дело в том, что с формальным окончанием деятельности «Арзамаса» его созидательная сила не иссякла. Она перешла в его главных участников и определила их дальнейшие поиски и открытия. Как убедительно показал М.И. Гиллельсон, «Арзамас» стал колыбелью арзамасского братства, а от него тянутся нити к пушкинскому кругу писателей23.
22 Остафьевский архив. СПб., 1899. Т 3. С. 144.
23 Подробнее см.: Гиллельсон М.И. 1) Молодой Пушкин и арзамасское братство. Л., 1974; 2) От арзамасского братства к пушкинскому кругу писателей. Л., 1977.
«Арзамас», арзамасское братство, пушкинский круг писателей — эта триединая генерация деятелей русской культуры, берущая свое начало в середине 1810- годов, прошедшая через 1820-е годы и выразившаяся с новой силой в пушкинском «Современнике», была хранителем нравственного здоровья, высоких эстетических ценностей и выразителем творческих поисков русской литературы. Менялся состав участников, время вносило свои коррективы в стратегию и тактику литературной борьбы, но неизменным оставалось одно — верность гуманистическим идеалам и чутье к «живым струнам общества». «Арзамас» стал символом возрождения и обновления этих запросов; поэтому он и пережил свое время. В его недрах происходило становление романтизма и форм национального лиро-эпоса; в его последствиях — «поэзия действительности» и новая проза, эпические тенденции набирали силу и определяли свое лицо, как тогда говорили, «национальную физиономию».