«Уже не» и «ещё не»: феномен неоклассицизма. Карамзинизм как предчувствие новой литературы. Споры вокруг проблем литературного языка и нового мышления. Архаисты и новаторы. Жизнь литературных обществ и салонов. «Беседа» и «Арзамас»: историко-литературный смысл их полемики. Споры вокруг путей развития национального искусства. От «Арзамаса» к арзамасскому братству и пушкинскому кругу писателей. Журналы и альманахи: пути и перепутья литературной борьбы. Феномен Булгарина. Пушкинский «Современник» и торговое направление в литературе 1830-х годов. На путях рождения новой прозы.
Переходная ситуация рубежа веков актуализировала в литературной жизни начала XIX в. проблему «уже не» и «еще не» как эстетическую реальность. Уходил в прошлое век классицизма и рационалистической эстетики; эпигоны сентиментализма дискредитировали стилистические новации Карамзина, превращая чувствительность в слезливость и перифрастичность. Поиск нового стиля, синтезирующего гражданские и просветительские принципы классицизма и гуманистические идеи сен- тименталистской антропологии в воссоздании мира маленького человека и образа автора-сочувственника, способствовал рождению феномена неоклассицизма. Драматургия Озерова, поэзия Гнедича, Боброва, Мерзлякова с наибольшей полнотой и зримостью зафиксировали этот процесс.
И почти одновременно, опираясь на одический канон, прежде всего традицию философской оды Державина, уже в самом начале появляется так называемая кладбищенская элегия, ярчайшим и характерным образцом которой становится «Сельское кладбище» Жуковского, вольный перевод из английского предромантика Томаса Грея, где «жалобы человека на жизнь» (В.Г. Белинский) вписаны в контекст просветительских идей социального равенства людей, где сентиментальная антропология и чувствительность становятся частью предромантической рефлексии и концепции лирического героя, «бедного поэта», носителя высоких чувств. Неоклассицизм и предромантизм становятся двумя жанрово-стилистическими изводами общей философии карамзинизма как сентиментализма в новых исторических условиях. Прозаические опыты позднего Карамзина: «Остров Борнгольм», «Сиерра Морена», «Чувствительный и холодный», «Моя исповедь», «Марфа-посадница» и особенно «Рыцарь нашего времени» — свидетельствуют об эволюции сентиментального стиля и концепции героя.
Карамзинизм 1800-х годов — это уже философия предромантической модели мира и нового стиля. Не случайно под знаменем карамзинизма объединяется новое поколение писателей, и что характерно: не прозаиков, а поэтов. Уйдя в 1803 г. в историографию, Карамзин остается живой фигурой литературного процесса, а его стилистическая манера прозаика оказалась востребованной лирикой начала века. Стиль и язык Карамзина актуализируются в элегическом творчестве романтиков, прежде всего раннего Жуковского.
Проблема литературного языка оказывается в центре литературной жизни 1800-х годов. По существу, это не столько языковая проблема, сколько проблема нового стиля мышления. Появление в 1803 г. «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка» А.С. Шишкова актуализировало острейшую для русского культурного сознания проблему двуязычия. Одновременное существование в обществе русского и французского языков, затруднение даже самых «русских душою» (вспомним хрестоматийный пример с «Письмом Татьяны») изъясняться и писать по-русски — всё это рождало озабоченность о судьбах русского языка, о путях его развития. Шишков и карамзинисты в этом отношении не были антагонистами. В статье «О любви к отечеству и народной гордости» (1802) Карамзин писал: «Беда наша, что мы все хотим говорить по-французски и не думаем трудиться над обработыванием собственного языка: мудрено ли, что не умеем изъяснять им некоторых тонкостей в разговоре?»14 Для Шишкова «обработывание собственного языка» не столько его усовершенствование, сколько возвращение к «старому слогу», ориентированному на церковнославянскую книжность, на языковую архаику. Казалось бы, в противовес карамзинистскому европеизму Шишков выдвигал принцип народности; свой «старый слог» он рассматривал как возвращение к истокам, к средневековой «мудрости».
Но проблема слога не была и не могла быть только лингвистической проблемой. Было очевидно, что речь идет о новом мышлении. Шишков резко выступает против заразы не столько русифицированных понятий как таковых, сколько против их революционного смысла. Слова «революция», «общество», «гражданин», «отечество», которые еще согласно указу Павла I считались крамольными и были запрещены к употреблению в печати, в «Рассуждении...» Шишкова подвергаются остракизму. Так, приводя примеры «ненависти к природному языку своему», он замечает: «По мнению нынешних писателей, великое было бы невежество, нашед в сочиняемых ими книгах слово переворот, не догадаться, что оное значит révolution, или по крайней мере révolte»15.
14 Карамзин Н.М. Избранные сочинения: в 2 т. М.; Л., 1964. Т 2. С. 286.
15 Шишков А.С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка. СПб., 1803. С. 27. Курсив автора.
Сам Карамзин, чуждый полемике и с 1803 г. ушедший в историографию, не отреагировал публично на шишковские инвективы в адрес карамзинистов, но его молодые последователи начинают непримиримую борьбу со староверами. Столкновение «архаистов» и «новаторов», о котором впервые во весь голос заговорил еще в конце 1920-х годов Ю.Н. Тынянов, имело не узкий и специальный характер, связанный с реформой литературного языка, выработкой нового слога. За ним стояли проблемы методологического характера — создания, сотворения нового мышления и новой литературы.