В 1818 г. девятнадцатилетний Пушкин сочинил ставшую хрестоматийной «Надпись к портрету Жуковского»:
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.
Собственно говоря, это вовсе не надпись к конкретному живописному изображению поэта (хотя какой-то реальный портрет мог стоять перед его глазами); это образ поэзии Жуковского, пророчество о ее судьбе.
И это пророчество сбылось: сегодня едва ли о ком другом из поэтов пушкинской поры, Золотого века так много говорят и пишут, как о Жуковском. Он пришел к нам не только как волшебный поэт, «гений перевода», «ангел-хранитель русской культуры», но и как замечательный русский мыслитель, талантливый педагог, воспитатель царя-освободителя и реформатора Александра II, друг и наставник Пушкина и Гоголя, наконец, просто как человек редкого обаяния и высокой духовной культуры. «Веков завистливая даль» не только спасла его от забвения, но чем дальше, тем больше выявила бессмертие его поэзии и масштаб его личности.
«Коломб русского романтизма в поэзии», «целый этап в нравственном развитии общества», «без Жуковского не было бы Пушкина» — эти три критических афоризма В.Г. Белинского из его пронзительной статьи о поэте (Сочинения Александра Пушкина. Статья вторая) определяют историко-литературный смысл творческой деятельности Жуковского, выявляют его место в истории русской культуры.
Вся его жизнь (от рождения 29 января 1783 г. до смерти 12 апреля 1852 г.) — своеобразный человеческий подвиг самостояния и сотворения собственной биографии как философии и этики открытости миру и людям, деятельной помощи всем «униженным и оскорбленным», служения Отечеству. Его реальная помощь и поддержка, оказанные поэтам Е. Баратынскому и К. Батюшкову, Ф. Глинке и В. Кюхельбекеру, А. Мещевскому и Е. Милькееву, И. Козлову и А. Кольцову, Пушкину, Лермонтову и Гоголю, художникам А. Кларе и К.Д. Фридриху, К Брюллову, Н. Уткину и А. Иванову, ссыльным декабристам и их женам, братьям Тургеневым, дерптским ученым, украинскому поэту и художнику Т. Шевченко, семейству А. Никитенко, навсегда останутся в анналах русской культуры. Список облагодетельствованных Жуковским близких и совсем не знакомых людей поистине неисчерпаем. Несмотря ни на что и вопреки всему (а жизнь не баловала его), он оставался Рыцарем чести и человеческого достоинства, всегда готовым забыть о себе ради других.
От юношеских франклиновых дневников, где он почти с инквизиторской требовательностью воспитывал себя, «разрыхлял свою душу» до переложения Нового Завета и воссоздания судьбы русского скитальца в переводе «Одиссеи» и поэме «Странствующий жид», он внедрял в русское культурное сознание философию самоусовершенствования и «счастья без счастья», когда заменой простых человеческих радостей становятся высшие ценности бытия, радости творчества, и в орбиту этой практической философии попадали все, для кого Жуковский становился нравственным наставником: не только великий князь Александр Николаевич, но великие современники — Пушкин, Гоголь, Тютчев.
От элегии «Сельское кладбище» через «Певца во стане русских воинов» и балладный мир высоких страстей и духовного рыцарства, через нравственную философию «Теона и Эсхина» с девизом «Всё в жизни к великому средство», через поэтическую мифологию, связанную с образом Гения чистой красоты, через историю возрожденной души в «Ундине» и тайну самопожертвования в любви «Наля и Дамаянти» он расширял пространство русской души, русской словесной культуры, последовательно и целенаправленно почти в течение полувека внедряя в них идеи и образы добра и красоты.
При мысли великой, что я человек,
Всегда возвышаюсь душою... —
эти слова он выстрадал всею своею судьбою и завещал их как некий духовный постулат последующей русской культуре.
Три зарубки на сердце определяют биографию раннего Жуковского: он незаконнорожденный сын тульского помещика Афанасия Ивановича Бунина и пленной турчанки Сальхи, привезенной во время сражений под Бендерами; в 1803 г. скоропостижно в возрасте 22 лет умирает его задушевный друг и духовный наставник Андрей Тургенев; в 1811—1815 гг. развивается драматическая история его любви к своей племяннице (дочери сводной сестры Екатерины Афанасьевны) Маше Протасовой. Фамилию и отчество он получил от восприемника киевского мещанина Андрея Григорьевича Жуковского и, по существу, навсегда вычеркнул из памяти имя отца. Память об Андрее Тургеневе как духовном брате найдет свое развитие и продолжение в истории отношений с семейством Тургеневых, с младшими братьями Александром, Сергеем, Николаем. Память о Маше, умершей в 1823 г., навсегда войдет в его душу и определит «поэзию чувства и сердечного воображения».
Жуковский вступил в русскую поэзию на рубеже веков и на переломе эпох. Уже уходили из нее Карамзин и Дмитриев; еще был жив Державин, но его поэзия стала достоянием и вершиной XVIII в., века «одического парения». Нужен был новый язык поэзии и новая лирическая философия.
«Внутренний человек» становится объектом поэзии Жуковского. Появившаяся в 1802 г. на страницах карамзинского «Вестника Европы» элегия «Сельское кладбище» стала визитной карточкой поэта, его творческим вероисповеданием. Через 100 лет в том же журнале философ и поэт, друг А. Блока, В.С. Соловьев назовет «Сельское кладбище» Жуковского «родиной русской поэзии», «началом истинно-человеческой поэзии в России»51.
51 Соловьев В. Стихотворения и шуточные поэмы. Л., 1974. С. 118.
Мир «Сельского кладбища» Жуковского элегичен по своей сути, ибо в нем все от начала до конца погружено в единое настроение. Пейзаж органично переходит в медитацию, а в последней части элегии становится как бы частью душевных переживаний молодого поэта. Композиционно завершающий элегию образ молодого мечтателя, одухотворенная всем строем чувств и концентрирующая пафос размышлений эпитафия бросают на всю элегию отсвет личности поэта.
Переводя греевскую элегию, Жуковский прежде всего добивался интонации непосредственного соучастия в происходящем. «Я» поэта обнаруживается во всем: и в пронизанности пейзажа лиризмом, и в задушевных эмоциях размышления на кладбище, и, конечно же, в тщательной разработке образа лирического героя. Формально скрыв свое «я», поэт ищет новые формы лирического выражения за счет эмоционально окрашенного пейзажа, непритязательного рассказа селянина, исповеди героя. Передавая эти точки зрения как возможные, вариативные, что неоднократно подчеркивается словами «может быть», Жуковский расширял сами возможности элегии, внедряя в нее мотивы и настроения других жанров. Этот момент поисков поэта точно определил Г.А. Гуковский, говоря, что «у Жуковского и баллада — элегия, и поэма — элегия, и пейзаж — элегия»52. Процесс завоевания элегии для русской романтической поэзии был связан с ее обогащением новыми формами выражения. Описание и размышление, исповедь и рассказ, поток чувств и ораторские интонации способствовали созданию единого настроения.
Жуковский был подготовлен к восприятию греевской элегии внутренне: и своим социальным положением, и мировосприятием, и поэтическими поисками. Идея внесословного равенства людей, антииндивидуализма была выстрадана им и получила в переводе остроту первооткрытия.
52 Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1968. С. 75.
Перевод «Сельского кладбища» открыл потенциальные возможности Жуковского как поэта новой эпохи, но для их реализации нужны были открытия в изучении себя и человека вообще. Опыт самонаблюдения и лаборатория «дневниковой психологии» ускорили этот процесс. От Грея поэт шел к себе, от «Сельского кладбища» он пришел к элегии «Вечер», которую по праву можно рассматривать как своеобразную полемику с Греем.
Прежде всего меняется атмосфера действия. Поэт с кладбища переносится в мир природы; на смену мрачным мыслям о смерти приходят светлые воспоминания о молодости, друзьях. Само слово «природа» как символ человеческого бытия активно входит в текст элегии, причем везде написано оно с большой буквы: «На лоне дремлющей Природы»; «Где клятвы, данные Природе»; «Быть другом мирных сел, любить красы Природы». Второе слово, написанное с большой буквы, и также трижды выделенное в элегии — «Муза». Сопряженность этих слов-понятий придает всему повествованию особый оттенок: элегия превращается в песнь о Природе, о радости Жизни.
По существу, «Вечер» — песенная сюита. Три первых строки — начало песни. Затем словами «Приди, о Муза благодатна» поэт обрывает песню, призывая Музу на помощь: «И, звуки оживив, туманный вечер пой...» Следующие 9 строф — это песня-романс о вечере. Внутренняя самостоятельность, цельность этой части подчеркивается композиционно. Строки «Как солнца за горой пленителен закат...» и «Как бледно брег ты озлатило!», соединяющие начало и конец этих строф, заключают весь отрывок в своеобразное кольцо53.
53 Показательно, что композиторы (П.И. Чайковский в «Пиковой даме», С.С. Прокофьев в «Войне и мире»), обращавшиеся к «Вечеру» для воссоздания музыкального колорита эпохи, выделяли из элегии отдельные строфы, превращая их в самостоятельные романсы.
После этой части возникает двухстрочный переход, возвращающий к теме призывания Музы:
Сижу задумавшись, в душе моей мечты;
К протекшим временам лечу воспоминаньем... (1, 28).
Звучит элегия-песня «О дней моих весна...», пронизанная настроением светлой печали, воспоминаний о молодости. Заключительные пять строф — непосредственный выход в тему певца, исповедь лирического героя. Песенные интонации закрепляются в словоупотреблении: «и звуки оживив, туманный вечер пой», «где песни пламенны и Музам и свободе», «Творца, друзей, любовь и счастье воспевать», «О песни, чистый плод невинности сердечной» и т.д.
Создавая свою песнь жизни, Жуковский проявляет дар и опыт наблюдателя природы. Статичному миру сельского кладбища, где царят безмолвие, сон, холод, в «Вечере» противостоит движение, порыв, сконцентрированные в образе ручья-потока. Состояния вслушивания, внимания, всматривания в мир характеризуют общую тенденцию Жуковского к оживотворению, одушевлению природы. Поэт ищет в природе оттенки переходов: колебания, отражения, слияния.
Как и в «Сельском кладбище», в «Вечере» возникает образ лирического героя-певца. Но если в переводе из Грея история молодого певца еще во многом была самоцельна и имела характер некоего поэтического постскриптума, то в «Вечере» образ певца становится организующим началом, направляющим движение сюжета, развивающим настроения. Его жизненный опыт, воспоминания более активно включаются в повествование, выполняя роль исповеди. Образ певца функционально значим и содержательно важен: с ним связан мотив общего движения жизни. Оттенки и переходы в природе и подвижные состояния человеческой психики — звенья единого процесса вечной жизни. Кроме того, с образом певца связана тема творческого самоопределения Жуковского.