Источником гражданских деяний, примеров гражданского служения, образцом для подражания была для поэтов-декабристов прежде всего история. История для них — кладезь подобных сюжетов. Еще в 1816 г. в «Рассуждении о необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года» Ф. Глинка пропел гимн истории как хранительнице героических деяний и подвигов. «Перо истории, — пишет он, — должно во всей целости передать их бессмертие. Одна история торжествует над тленностью и разрушением. <...> Что ж остается за ними [родами и поколениями людей] в мире? Дела! Кто хранит их для поздних столетий? История!»83.
83 Литературно-критические работы декабристов. М., 1978. С. 141. Курсив автора.
В 1833 г., уже после восстания, в ссылке А. Бестужев в своей пространной рецензии на роман Н. Полевого «Клятва при гробе Господнем» выразит эту мысль с афористической точностью: «Теперь история не в одном деле, но и в памяти, в уме, на сердце у народов. Мы ее видим, слышим, осязаем ежеминутно; она проницает в нас всеми чувствами»84.
84 Литературно-критические работы декабристов. М., 1978. С. 88.
Поэты-декабристы «приручили» историю, интимизировали, очеловечили ее сюжеты, сделав их органической частью своей пророческой, гражданской проповеди, предсказанием своей трагической судьбы. И это, с одной стороны, расширяло само поле исторической рефлексии: исторические сюжеты входили в жизнь общества через человеческие судьбы. С другой стороны, история лишалась достоверности и конкретики, превращаясь в набор примеров для подражания, в источник дидактических поучений.
Именно эту слабость исторической концепции декабристов остро почувствовал Пушкин во время своей работы над исторической трагедией «Борис Годунов». Полемизируя с только что появившимися «Думами» Рылеева в письме к их автору от второй половины мая 1825 г., он увидел в них модернизацию истории (его особую иронию вызвал щит «язычника Олега», прибитый на вратах Цареграда). Он говорил также о тяготении их автора к нравоучениям, подчеркивая, что «“Думы” Рылеева и целят, а всё невпопад», отмечал обилие общих мест, называя Рылеева «планщиком».
Поэты-декабристы и не стремились объективно изобразить эпизоды и сюжеты русской истории или показать процесс становления национального характера. Их цель была другой — на исторических примерах дать образцы гражданской и патриотической доблести, «возбуждать доблести сограждан подвигами предков».
Этой установкой был обусловлен прием аллюзионности: через прошлое, через «свободные намеки» раскрыть суть настоящего, на героических примерах истории воспитать «изнеженное племя переродившихся Славян». В поисках этих примеров и образцов для подражания декабристы обращаются к опыту всей мировой цивилизации и формируют своеобразные аллюзионные стили. Можно выделить как минимум четыре таких стиля: древнерусский, античный, библейский и современный.
В обращении к истории Древней Руси декабристы призывали уже в своих литературно-критических статьях. Их публикации с упоминанием летописи Нестора, «Поучения Владимира Мономаха», «Печерского патерика», «Моления» Даниила Заточника, «Слова о полку Игореве» создавали общий древнерусский подтекст. Так, в статье «Взгляд на старую и новую словесность в России» А. Бестужев дает очерк «старины русской» (кстати, один из альманахов, близкий по своему духу декабристам, в издании которого принимал участие А.О. Корнилович, так и назывался — «Русская старина») и особое внимание уделяет тому, как в ней проявились «черты русского народа» и «настоящая физиогномия языка». Ф. Глинка в уже упомянутом «Рассуждении о необходимости иметь историю Отечественной войны 1812 года» призывает «напоить перо и сердце свое умом и духом дргоценнейших остатков древних рукописей наших»85.
Для исторических аллюзий поэтам-декабристам особенно важен был вечевой строй Новгорода и Пскова, древнерусское «народоправство». Их герои — носители республиканского духа и гражданских доблестей. В стихотворениях П. Катенина «Певец», «Старая быль», «Княжна Милуша», «Певец Услад», «Мстислав Мстиславич» возникают интонации «Слова о полку Игореве». Носителем высоких идеалов становится певец — выразитель гражданских принципов свободолюбия и духовный наследник Бояна.
В цикле стихотворений Александра Одоевского «Дева 1610 года», «Осада Смоленска», «Старица-пророчица», «Зосима», «Неведомая странница» как древнерусский свиток разворачивается история борьбы за гражданские идеалы. Образы вечевого колокола, Марфы Посадницы, синего Волхова определяют атмосферу «новогородской святописи» (как Одоевский назвал одно из своих произведений). Это воспоминание о славных временах, предчувствие гибели Новгорода, призыв к возрождению его идеалов. Отсюда — страстность монологов, их ораторская интонация.
85 Там же. С. 149.
«Пора, пора начать святую битву, — // К мечам! За родину к мечам!» — взывает дева 1610 года. «Нет, — веруйте в земное воскресение: // В потомках ваше племя оживет, // И чад моих святое поколение // Покроет Русь и процветет», — пророчествует неведомая странница. Стихотворения Одоевского, написанные в Сибири уже после 14 декабря 1825 г., пронизаны мыслями о гибели республиканских идей, и в них заложен определенный аллюзионный подтекст. Но, как и в известном ответе на послание Пушкина «Во глубине сибирских руд...», поэт верит в поступательный ход истории и развитие идеалов древнерусских республик: «Из искры возгорится пламя».
Древнерусский аллюзионный подтекст для декабристов связан с воссозданием стихии национального. Несмотря на очевидные моменты модернизации древности, они ищут язык и стиль летописного повествования, опираются на исторические источники и фольклорные тексты.
Обращение к античности и рождение античного аллюзионного стиля опиралось на два источника: республиканские идеалы Рима и гомеровский эпос, который воспринимался как народный, демократический стиль, имеющий свои соответствия в фольклоре. В атмосфере работы Н.И. Гнедича над переводом «Илиады», активно обсуждаемом в декабристских кругах, подобное прочтение Гомера было более чем актуальным. События гражданской войны в Древнем Риме, республиканские идеи и герои-тираноборцы — в центре античных аллюзий. «Андромаха» и «Отрывок из Корнелеевой Цинны» П. Катенина, «Аргивяне» В. Кюхельбекера, «Отрывки из Фарсалии» Ф. Глинки — опыты непосредственного воссоздания в драматической форме сюжетов римской истории. Монологи героев корреспондируют с размышлениями самих декабристов, насыщены словами-сигналами и вписаны в атмосферу гражданской экзальтации. «Друзья! Всё свершилось, наш жребий решен: // Отныне забудем забавы покой <...> Что родины край, // Где стонут народы, цепями звуча?» — говорит в своей речи Катон Глинки. «Друзья! — сказал я им: — настал нам день блаженный // Наш замысл довершить великий и священный <...> Воздвигнем вольности низверженный олтарь // И Рима истыми прославимся сынами...», — вторит ему катенинский Цинна.
Но если в этих произведениях сами сюжеты взяты из античности, то в большинстве других стихотворений декабристов аллюзионный подтекст выходит на поверхность, реализуясь в развернутых сравнениях римской истории и современности. Так, в «Гражданине» К. Рылеева Брут стоит в одном ряду с вождем испанской революции 1820 г. Рафаэлем Риего. А в «Гражданском мужестве» от рассказа о деяниях Н.С. Мордвинова Рылеев естественно переходит к аллюзионному обобщению:
Лишь Рим, вселенной властелин,
Сей край свободы и законов,
Возмог произвести один
И Брутов двух, и двух Катонов...
Библейские аллюзии в творчестве декабристов связаны с традицией высокого стиля вообще, с опытами Ломоносова и Державина по переложению псалмов. Но вместе с тем это направление русской поэзии получает свое развитие. Образы библейских пророков актуализируют тему особой миссии поэта, его тяжелой участи. «Пророков гонит черная Судьба...» — резюмирует Кюхельбекер в стихотворении «Участь поэтов». Но гораздо важнее своеобразная «интимизация» библейского материала в контексте современных иллюзий. В этом отношении показательны «Опыты священной поэзии» Федора Глинки. Это своеобразные беседы с Богом, жалобы на жизнь («Плач пленных иудеев», «Молитва души»), отчеты о славных делах («К богу правды», «Победа»). В отличие от своих предшественников, представителей псалмической поэзии XVIII в., от архаистов Глинка стремится передать чувства своих героев, используя «язык души». Эпиграфы из псалмов удачно оттеняют язык простых человеческих эмоций. Вот лишь один пример: эпиграф из стихотворения «Победа» и первые четыре стиха:
Мал бех во братии моей и юнший в дому Отца моего.
Псалом 151
Я младший был в своем дому,
И меньше всех меня считали;
И радость детства и печали
Вверял я Богу одному...
Еще И.А. Крылов, с присущими ему мудростью и иронией, заметил: «Глинка с Богом запанибрата, он Бога в кумовья к себе позовет»86.
86 Русская старина. 1893. № 12. С. 644.
Но для Глинки, как и для других поэтов-декабристов, образы библейских героев Моисея, Самсона, Исайи, поэтов-пророков, ситуации и сюжеты Библии — благодатный материал для проповеди своих идей. Насыщение библейского материала словами- сигналами позволило приблизить «священную поэзию» к современности. «Плач пленных иудеев» (1822) Глинки заканчивается характерными стихами:
Увы, неволи дни суровы
Органам жизни не дают:
Рабы, влачащие оковы,
Высоких песней не поют!
В стихотворении «Пророчество» (1822) Кюхельбекер восклицает:
А я и в ссылке и в темнице
Глагол господень возвещу!
О боже! я в твоей деснице,
Я слов твоих не умолчу!
Библейские образы и сюжеты, высокий стиль псалмов, исторические аллюзии и слова-сигналы органично сочетались в пространстве декабристской поэзии и определяли ее общий воспитательный и агитационный пафос.
Сама современность, мир европейской жизни открывали в этом отношении не меньшие возможности. Национально-освободительное движение в Испании, Италии, Греции, образы этеристов, карбонариев, исторических деятелей (прежде всего Наполеона), поэтов (судьба Байрона) — всё это входило в арсенал аллюзионной поэзии как диалог «своего» и «чужого» и как уроки современной истории.
Особенно благодатной в этом отношении оказалась греческая тема. Образ Греции, отстаивающей свою свободу и независимость, оказался полисемантичным: в нем чувствовался дух античности, традиция гомеровских героев, ощущалось духовное родство, воплощенное в деяниях первого президента свободной Греции Иоанна Каподистрии, друга Карамзина, причастного к реформам Александрова царствования, выражалась особая святость дела, воплощением чего стал образ гордой гречанки, наконец, внезапная смерть Байрона в Миссолунгах в 1824 г. актуализировала тему поэта-гражданина. Известно, сколь значима была греческая тема в поэзии Пушкина периода Южной ссылки.
У поэтов-декабристов эта тема воплощена на самом высоком градусе страсти. Так, Вильгельм Кюхельбекер в «Греческой песни» создает своеобразный вариант шиллеровской «Песни радости»: «О радость! грянул час, веселый час Свободы!» Вся стилистика, лексикон песни насыщены аллюзиями, обращенными к «сынам Эллады», к миру античности и идеям политической свободы. Второе стихотворение, развивающее эти подтексты, — «К Ахатесу» исполнено огня и страсти. Кюхельбекер через насыщение текста эпитетами и глаголами с семантикой горения и кипения: «пламенный юноша», «кипит в наших жилах веселая кровь», «огонь запылал в возвышенных сердцах», «свинец зашипит, загорится булат», «пламенный пир», словами-сигналами: свобода, бессмертие, сладостный бой, герой, друг, вольность, слава, свободы звезда, отчизна, через эмфатику (14 восклицательных знаков на 28 стихов) передает прежде всего атмосферу гражданской экзальтации.
Все стили и подтексты декабристской поэзии выявляли гражданский потенциал истории, способствовали ее активному вхождению в национальное сознание. Градус страсти и эмоций не мог не затронуть русское обществ, активизировать в нем свободолюбивые настроения.
Борьба за самобытность русской словесной культуры, ее национальное своеобразие была в центре эстетической позиции декабристов. Они пытались реализовать это в поэзии. Так, в полемике с балладами Жуковского, их «германским колоритом» Павел Катенин еще в 1814—1815 гг. пытается противопоставить им свои опыты простонародных баллад «Наташа» и «Ольга», «Убийца» и «Леший», где имитировал черты фольклорного стиля, нарочитую грубость народного языка. Достаточно сравнить одно и то же место баллады Бюргера «Ленора» в вольных переложениях Жуковского («Людмила») и Катенина («Ольга»):
|
Жуковский |
Катенин |
|
Вот поют воздушны лики: Будто в листьях павилики Вьется легкий ветерок; Будто плещет ручеёк. |
Сволочь с песней заунывной Понеслась за седоком: Словно вихорь бы порывной Зашумел в бору сыром. |
«Агитационные песни» Бестужева-Рылеева, несмотря на другую установку, способствовали развитию тех же поэтических принципов.
Утверждение идей национального искусства расширило в декабристской поэзии само географическое пространство русской словесности. К. Рылеев осваивает малороссийскую тему; певцом Ливонии становится А. Бестужев; активно входят в их творчество кавказская и сибирская темы как предчувствие и предсказание будущей судьбы. Имена Богдана Хмельницкого, гетмана Мазепы, Наливайки, Ермака, образы горцев, ливонских рыцарей, казаков, описания быта и нравов (см., например, обильные примечания при воссоздании сибирских обычаев в поэме Рылеева «Войнаровский») — всё это способствовало вхождению местного колорита в русскую литературу, пролагало дорогу исторической повести и роману.