В центре декабристской поэзии — образ гражданина, носителя высоких человеческих и общественных идеалов, политического свободолюбца. Свое программное стихотворение, получившее при публикации в герценовской «Полярной звезде на 1856 год» заглавие «Гражданин» К.Ф. Рылеев начинает словами:
Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан...
И затем, на протяжении всех двадцати стихов этого страстного монолога лирический герой развивает свою гражданскую позицию. Его «кипящая душа» готова «для будущей борьбы за угнетенную свободу человека»; он не может «изнывать» под «тяжким игом самовластья»; он бросает укор «изнеженному племени» «переродившихся Славян».
В оде «Гражданское мужество» он же воссоздает реальный образ носителя этих добродетелей — государственного деятеля, законодателя Н.С. Мордвинова, популярного в либеральных кругах, но в его портрете, персонифицирующем идею гражданского мужества, воссоздана вся история славных мужей ее воплощающих, от Цицерона, «и Брутов двух, и двух Катонов» до сподвижников Петра I и Екатерины II — Якова Долгорукого и Никиты Панина.
Наконец, в поэтическом вступлении к поэме «Войнаровский», обращенном к другу и единомышленнику Александру Бестужеву, Рылеев формулирует свое творческое кредо: «Я не Поэт, а Гражданин».
Этот образ формирует общее настроение, атмосферу «гражданской экзальтации», которая исполнена романтической страстности. «Чем жизнь в униженьи, стократ лучше смерть!», «К свободе, к блаженству, друзья, полетим...», «Рабы, влачащие оковы, // Высоких песней не поют!», «И прямо в битву, в бой кровавый...» (Ф. Глинка); «Ах! лучше смерть, чем жить рабами, — // Вот клятва каждого из нас...» (П. Катенин); «Мой пламенный юноша, вспрянь! // О друг, — полетим на священную брань!», «Кипит в наших жилах веселая кровь, // К бессмертью, к свободе пылает любовь...» (В. Кюхельбекер); «Из искры возгорится пламя...» (А. Одоевский) — эти и многие подобные выражения гражданской страсти заполняют пространство декабристской лирики. «Горящий пламень в очах», «пламенная душа», «пылкая душа», «кипящая душа», «огонь души», «чистейший жар в груди», «пламенные чувства», «кровь жаркая», «кровавая честь», «огненные стихи» — все эти стилистические формулы, почерпнутые из творчества разных поэтов-декабристов становятся общим реминисцентным фоном их лирики, формируя своеобразный поэтический лексикон, то, что исследователь удачно назвал «слова-сигналы»82. «Свобода! Отчизна! Священны слова!» — еще в 1817 г. восклицал Федор Глинка. В декабристской поэзии 1821—1825 гг. к этим словам присоединились и другие, переходящие из текста в текст и сигнализирующие о своей причастности к поэзии гражданского романтизма: товарищ, сыны свободы, славянин, народ, самовластье, святая Русь, общественное благо, рабство, роковое время и др. В этом же ряду и некоторые имена собственные, выступающие в роли сигналов гражданского мужества и героизма: Самсон, Моисей, Ахилл, Катон, Брут, Цицерон, Цинна, Вадим Новогородский, Риеги.
82 Гофман В. Литературное дело Рылеева // Рылеев К. Полное собрание стихотворений. Л.: Academia, 1934. С. 49—53.
Особое место в этом ряду занимает образ поэта-пророка. Он может иметь и реальный прообраз — от библейских пророков, Гомера, Бояна до современников — Державина и Байрона. Но главное в нем — служение гражданским идеалам, «высокий сан певца». Образ Державина в одноименной думе Рылеев раскрывает в соответствии с этими запросами:
Он пел и славил Русь святую!
Он выше всех на свете благ
Общественное благо ставил
И в огненных своих стихах
Святую добродетель славил...
Создавая идеальный образ «певца народных благ», «органа истины священной», защитников гонимых и «непримиримого врага зла», Рылеев перечисляет прежде всего основные черты поэта-гражданина.
Пророческий дар — священный дар, дар Божий, а поэтому интонации библейские, библейская образность ощутимы в поэтическом строе декабристской лирики. Так, в стихотворении с характерным заглавием «Пророчество» (1822) Вильгельм Кюхельбекер буквально весь текст достаточно большого стихотворения насыщает сакральными мотивами и образами. «Глагол Господень был ко мне...» — так начинается это произведение, и всё дальнейшее повествование — присяга, клятва быть верным этому призыву, этому Слову. На страстный призыв свыше, предвосхищающий интонации пушкинского «Пророка»:
Восстань, певец, пророк свободы!
Вспрянь! возвести, что я вещал!,
поэт отвечает:
А я и в ссылке и в темнице
Глагол Господень возвещу!
С этой миссией поэта-пророка связана особая роль Слова. Не случайно в программном политическом документе декабристов — в «Русской Правде» есть особый раздел, посвященный Слову, где подчеркивается особая агитационнопропагандистская его функция. В этом отношении показателен созданный в 1822—1825 гг. К. Рылеевым и А. Бестужевым цикл «Агитационных песен», адресованных различным слоям русского общества — от дворянской интеллигенции, студенчества до солдат и крестьян.
Стилистика, ритмика этих песен, ориентированных на фольклорные образцы, — ярчайший образец действенности Слова. Вот лишь один пример этой оригинальной поэтической формы:
Подгуляла я,
Нужды нет, друзья,
Это с радости,
Это с радости.
Я, свободы дочь,
Со престолов прочь
Императоров,
Императоров.
На свободы крик
Развяжу язык
У сенаторов,
У сенаторов.
Острота проблематики, куплетные рефрены, точные рифмы, простота лексики, ориентированной на разговорный язык делали эти песни, распространявшиеся в списках, выражением политической программы декабристов и вместе с тем органической частью их поэтической деятельности.