Процесс развития русской поэзии 1820—1830-х годов, споры о романтизме и элегии активизировали проблему содержания новой поэзии, ее сближения с историей и философией. Вырабатывались новые методы воплощения лирической рефлексии, когда чувства раскрывали сферу интеллектуальной жизни человека. «В русской лирике 1820—1830-х гг. новые методы, — замечает один из самых авторитетных исследователей русской поэзии Л.Я. Гинзбург, — суммарно определяются понятием — поэзия мысли»ш. Поэты пушкинского круга не могли остаться в стороне от этого процесса.
Пожалуй, в наибольшей степени поиски в этой области, движение от поэзии мысли к философской лирике проявились в творчестве П.А. Вяземского и Д.В. Веневитинова. И хотя они почти не пересеклись в реальной жизни, которая отмерила им различную протяженность физического существования (86 лет — первому и всего 22 года — второму), не оставили отзывов друг о друге, но в их поэзии можно обнаружить единство устремлений — тенденцию к интеллектуализации лирики, к расширению ее философского поля, хотя шли они к этому каждый своим путем.
Облик лирического героя Вяземского (а он рано почувствовал свою индивидуальность: «хочу писать как Вяземский...»101 102 — заявляет он уже в начале творческого пути) определяется его установкой на воспроизведение современной жизни, современного человека и современного сознания, текущей реальности. Разнообразные сферы общественного бытия, так волновавшие поэта, требовали их выражения в оригинальных формах, близких к журнальной публицистике. Вяземский любил атмосферу литературной борьбы, критической полемики, поэтому запах журнальных и газетных страниц был дорог ему с юности. Сначала «Вестник Европы», потом «Санкт-Петербургский вестник», потом «Сын Отечества», многочисленные альманахи, в том числе «Полярная звезда» и «Северные цветы», «Московский телеграф», «Литературная газета», пушкинский «Современник» были первоначальным прибежищем его стихотворений. Ему важно было включить свои произведения в большой журнальный контекст, придать им дыхание времени, акцентировать злободневность. «Поэту должно искать иногда вдохновения в газетах. Прежде поэты терялись в метафизике; теперь чудесное, сей великий помощник поэзии, — на земле. Парнас — в Лайбахе»103, — заявляет он в 1821 г.
101 Гинзбург Л.Я. О лирике. Л., 1974. С. 51. Курсив автора.
102 Из письма А.И. Тургеневу от июня 1822 г. // Остафьевский архив. СПб., 1899. Т II. С 258.
Поэтому и его лирический герой впитал в себя этот дух литературного бойца, публициста. Он журналист по своему психологическому складу, ибо, следуя самой семантике понятия (от фр. jour — день), готов ежедневно, повседневно, каждодневно реагировать на живые токи современной жизни.
Князь Вяземский в 1820-е годы словно примиряет маску русского Беранже. «Валяй на свой покров», «Давным-давно», «Катай-валяй», «Воли не давай рукам», «Того-сего», «Семь пятниц на неделе», «Теперь мне недосуг», «Русский бог» — все эти броские заглавия становятся рефренами куплетов, воссоздающих повторяющиеся картины злоупотреблений, пороков, бедствий российского бытия. Иногда эти куплеты — шутки, но чаще они превращаются в социальную сатиру, не предназначенную для печати. «Русский бог» (1828) — ярчайший образец куплетной формы в духе Беранже был напечатан впервые в Вольной лондонской печати в 1854 г. как листовка, а затем перепечатан в 1856 г. в герценовской «Полярной звезде».
Острые куплеты Вяземского складываются в «поэтические журналы». Так, циклу «Зимних карикатур» он предпосылает подзаголовок «Отрывки из журнала зимней поездки в степных губерниях. 1828», а остафьевские размышления превращаются в «Отрывки из стихотворения «Деревня»». Многочисленные «Тройки», «Дорожные думы», «Коляска» (с подзагловком «отрывок из путешествия в стихах» и обозначенная как «Глава I»), «Станция (Глава из путешествия в стихах; писана 1825 года)» тяготеют к этому же принципу журнальной поэзии. Прозаические травелоги Вяземский превращает в стихотворную литературу путешествий. И «вёрсты полосаты» отмеряют этапы русской общественной мысли. Насыщенные актуальной проблематикой и острыми политическим сюжетами, все эти тексты — плод оригинальной и глубокой мысли.
103 Из письма А.И. Тургеневу от июня 1822 г. // Остафьевский архив. СПб., 1899. Т II. С. 171. Курсив автора. В Лайбахе в 1821 г. заседал Священный союз, на заседании которого три монарха — русский, прусский и австрийский — решали судьбу Европы.
«Декабрист без декабря», Вяземский — наследник их свободолюбия. Его сатиры «Уныние», «Русский бог», «Негодование», «Сибирякову» воссоздают настроение «святой ненависти»: «Тирану быть врагом и жертве верным другом...» Но в отличие от поэтов-декабристов свободолюбие Вяземского менее пафосно и риторично. Поэт-журналист стремится быть более аналитич- ным. Он постоянно в пути, «и жить торопится, и чувствовать спешит» («Первый снег»), чтобы больше увидеть и о большем рассказать публике. Его стихотворения — живые картины российского быта и бытия и, хотя он «захлебывается желчью», никогда не перестает мыслить. Он весь во власти мысли. Для него мысль — особая сфера мировидения. В отличие от рационалистов XVIII в. ему чужда абстрактность, разрыв рационального и эмоционального, но, как и они, он присягает на верность мысли, повторяя известные слова: «Я мыслю, следовательно, я существую».
В стихотворении «Библиотека» из цикла «Деревня» он, путешествуя по книжным полкам, вспоминая творцов — «путеводителей, наставников, друзей», — воссоздает летопись своей духовной жизни. «И я тебе вослед наметываю руку // В безграмотную спесь и грамотную скуку», «Я люблю с тобою рассуждать, // Вослед тебе идти от важных истин к шуткам // И смело пламенеть враждою к предрассудкам», «осуществивший нам поэта идеал» — эти признания в любви к Горацию, Вольтеру, Шиллеру дополняются гимном в честь «законодателей родного языка, любимцев русских муз, ревнителей науки». Но особое значение поэт придает урокам своего духовного учителя, «второго отца» Карамзина (как известно, Вяземский был его родственником), «...коего искусство // Языку нашему вложило мысль и чувство...» Пространство библиотеки, путешествие по книжным полкам превращает мысль в объект лирической рефлексии.
Вяземский как поэт-журналист и публицист формирует общественное мнение, внедряя в него мысль как важнейший объект поэзии и способ сотворения своей личности. «Прошу за меня не мыслить!»104 — решительно он заявляет своему другу А.И. Тургеневу в письме от 7 октября 1819 г. «Мысль как личное достояние — в этом его credo»105 — пожалуй, лучше не скажешь.
Вяземский много сделал для становления русского «метафизического языка», о необходимости которого говорил Пушкин. Переводя роман Бенжамена Констана «Адольф» для постижения языка «светской практической метафизики», Вяземский в предисловии подчеркивал, что нужно «изучать, ощупывать язык наш, производить над ним попытки, если не пытки». И в поэзии главенство мысли, метафизики было для него приоритетным. «Никогда не пожертвую звуку мыслью моею <...> В стихах моих я нередко умствую и умничаю. Между тем полагаю, что если должна быть поэзия звуков и красок, то может быть и поэзия мысли»106, — решительно заявлял он. Поэт-журналист, он формировал вкус публики к мысли как предмету лирики и приучал саму поэзию сопрягать мысль и чувство, чудные звуки и высокие мысли. Ему самому это не всегда удавалось, он это понимал и высоко ценил поэзию своих друзей — Жуковского и Пушкина за этот дар.
Но без его усилий в области поэзии мысли картина русской поэзии 1820—1830-х годов лишилась бы важной и необходимой краски — интеллектуального блеска. Каламбуры, афористические стихи, эпиграмматические остроты, куплетные рефрены — во всем этом мастерство Вяземского неоспоримо, и всё это входило как в повседневный быт русского общества, так и в арсенал русской словесной культуры.
104 Остафьевский архив. СПб., 1899. Т I. С. 258.//
105 Семенко И.М. Поэты пушкинскй поры. М., 1970. С. 127.
106 Вяземский П.А. Поли. собр. соч. СПб., 1882. Т 1 . С. XLI—XLII.
Можно было бы составить поэтическую антологию этих мыслей. Они охватывали все сферы умственной жизни, прежде всего литературы: «рифмы-коршуны», «лексикон покрытых пылью слов», «Устроив флюгер из пера, // Иной так пишет, как подует: // У тех, на коих врал вчера, // Сегодня ножки он целует», «Опричники журнальной рати // С мечом гусиным по бокам...», «С тетрадью толстой рифмодул // Стихами в петлю затянул...» и т.д., но в неменьшей степени общественного бытия: «Мой Аполлон — негодованье!», «Пусть белых негров прекратится // Продажа на святой Руси!», « Пуст нашим ценсорам дозволят // Дозволить мысли вход в печать», «И думать и дышать равно в столицах душно! // В них мысль запугана, в них чувство малодушно...», «Мы, выжив я из человека, // Есть слово нынешнего века» и др.; повседневного быта: «Дороги наши — сад для глаз: // Деревья, с дерном вал, канавы; // Работы много, много славы, // Да жаль — проезда нет подчас», «Истории тьмутаракани // Учиться по твоей стене», «Хлеб немного пожилой»; умственной жизни: «Но взвесить труд ума лишь может ум высокий», «Когда живу, то уж живу, // Так что и мысли не промыслить; // Когда же вздумается мыслить, // То умираю наяву», «Мой ум — колода карт», «Что мысли? Выдержки ума! — // А у кого задержки в этом?...», «мозговой запор»; любви: «Нет прозаического счастья // Для поэтической души», «И ныне бес меня лишь бесит // И дразнит ангельским лицом», «В наш бедный век остепенелись змеи // И, позабыв любовные затеи, // Не донжуанствуют они!» Всё это перекочевывало со страниц журналов в умы читателей.
Поэт-журналист способствовал интеллектуальному образованию общества, приучая поэзию мыслить. Только это было не всегда на пользу самой поэзии, которая, как полемически, но прозорливо замечал Пушкин, должна быть «глуповата, прости Господи!» Вот этого-то чувства меры и не хватало поэзии мысли Вяземского, который нередко, как он выражался сам, «умничал».
Но поэзия не исчерпывает огромного творческого наследия Вяземского. Его стихией оказались «промежуточные жанры» и прежде всего «Записные книжки», где поэзия мысли проявилась более раскованно и во всем блеске...
Судьба Д.В. Веневитинова, как и его поэзия, во многом мифологичны. И ранняя смерть, и роль в создании первого философского кружка — Общества любомудров, и активное участие в становлении журнала философского направления «Московский вестник», и включение уже современниками его посмертного собрания стихов и прозы в разряд философских творений, и ставшие почти классикой статьи о Пушкине, и даже история его неразделенной любви к Зинаиде Волконской, и пророческая судьба подаренного ему перстня — всё это формировало в русском культурном сознании образ юноши-гения, первого русского поэта-философа. И этот миф не был выдумкой и преувеличением, он сформировался на прочном фундаменте всего творческого наследия Веневитинова, где поистине жизнь и поэзия — одно. Это жизнетворческий миф.
Поэтическое наследие Веневитинова невелико: около 50 стихотворений, из них при жизни было опубликовано всего 10. Только выход в 1829 г. посмертного собрания его стихотворений позволил со всей определенностью сказать о пафосе его поэзии и направлении его поисков. И. Киреевский в «Обозрении русской литературы за 1829 год» писал: «Кто вдумается с любовью в сочинения Веневитинова <...>, тот узнает философа, проникнутого откровением своего века, которого каждое чувство освещено мыслию, каждая мысль согрета сердцем...» И еще: «Веневитинов создан был действовать сильно на просвещение своего отечества, быть украшением его поэзии и, может быть, создателем его философии»107. Почти через 10 лет Н. Станкевич так варьировал эту оценку: «У Веневитинова было художнически-рефлективное направление в роде Гёте, и я думаю, что оно кончилось бы философией...»108
107 Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979. С. 67.
108 Станкевич. Н.В. Избранное. М., 1982. С. 198—199.
При жизни подобное суждение вряд ли было возможно, хотя любомудры видели в Веневитинове не только своего идеолога, но и программного поэта. В 1826 г. им была написана статья «Несколько слов в план журнала», имевшая в списках заглавие «О состоянии просвещения в России». Впервые она была опубликована посмертно, в издании 1831 г., но, безусловно, была известна друзьям и воспринималась как своеобразный манифест любомудрия. В ней, говоря о направлении просвещения в России, молодой автор остро и парадоксально поставил вопрос об одном из пагубных последствий нравственной деятельности — «всеобщей страсти выражаться в стихах». «Многочисленность стихотворцев во всяком народе есть вернейший признак его легкомыслия», — заявляет он. И затем, говоря о том, что «у нас язык превращается в механизм», что «у нас чувство некоторым образом освобождает от обязанности мыслить», резюмирует: «...истинные поэты всех народов. всех веков были глубокими мыслителями, были философами и, так сказать, венцом просвещения. <...> Итак, философия и применение оной ко всем эпохам наук и искусств — вот предметы <...>, необходимые для России». Вероятно, любомудры и увидели в Веневитинове идеал такого поэта- философа, рассматривали его поэзию с этих позиций. Поэзия мысли вписывалась в большой контекст философских исканий эпохи.
Между тем отдельные стихотворные тексты Веневитинова, как убедительно показала Л.Я. Гинзбург, «обнаруживают все признаки элегической медитации», а «современники <...> должны были переживать процесс узнавания знаковой структуры, со всеми ее тематическими и стилистическими признаками»109. Очевиден был разрыв между новой установкой на философскую лирику и инерцией стиля. «Я долго тешился мечтой», «Я проклял жребий и мечты», «И с хладной жизнью», «Души горячей сновиденья», «питомец муз и вдохновенья», «ветреная младость», «необузданная радость», «огненная грудь», «огонь возвышенных страстей», «мир осиротелый», «душа рвалась и трепетала» и др. — все эти элегические штампы, обильно представленные в каждом отдельном стихотворении Веневитинова, да еще подкрепленные уже почти пародийными рифмами: «сладость-радость», «радость-младость», «взор-укор», «ручья- соловья», «хранитель-обитель», казалось бы, подтверждали его собственный упрек в том, что « у нас язык поэзии превращается в механизм». В пределах одного текста Веневитинов словно намеренно демонстрировал этот процесс превращения.
109 Гинзбург Л.Я. Опыт философской лирики (Веневитинов) // Гинзбург Л.Я. Работы довоенного времени. СПб., 2007. С. 134. Курсив автора.
Но тем очевиднее его стремление вывести элегический словарь за границы жанра. Стихотворения Веневитинова лишены формальных признаков элегии. Послания, аллегории, диалоги сохраняют все признаки элегического стиля, даже его штампы, но они всё больше превращаются в свободные композиции, где важны не отдельные слова и образы, а сам процесс развертывания мысли. Часто лишенные строфики: их средний объем 30—35 стихов, они насыщены развернутыми синтаксическими периодами: предложения в 8—12 стихов для них не редкость. Очевидна склонность к трехчастным построениям как аналогу философских триад. Достаточно посмотреть на структуру таких текстов, как «Три розы», «Три участи», «Любимый цвет», «Крылья жизни», «Поэт и друг», «Жизнь», чтобы согласиться с мнением исследователя о том, что «трехчастное построение всё больше становится стилевой приметой поэзии Веневитинова»110.
Веневитинов в своих лирических композициях открывает дорогу философствованию как особому типу поэтической рефлексии. Как и Жуковский, обратившийся в 1815—1824 гг. к особой форме стихотворения — эстетического манифеста, Веневитинов в 1826 г., особенно в ноябрьском петербургском цикле из 6 произведений, пытается превратить безжанровое стихотворение в поэтическое философствование.
Показательно, что строго выстроенный цикл, по словам мемуариста [Ф. Хомякова], жившего с поэтом и записавшего все стихотворения под его диктовку, он ценил за «обилие мыслей» и «обдуманность хода» и назвал «как бы журналом его»111. Сам Веневитинов, готовя этот «журнал» к печати в «Московском вестнике», писал М.П. Погодину: «... эти пьесы как-то все связаны между собою, и мне бы хотелось напечатать их в том же порядке, в котором они были написаны»112. Начиная с первого номера за 1827 г. в журнале последовательно были опубликованы следующие стихотворные тексты Веневитинова:
1. Монолог Фауста (Ч. 1. № 1).
2. Моя молитва (Ч. 1. № 2).
3. Жизнь (Ч. 1. № 3).
4. Поэт (Ч. 2. № 5).
5. Жертвоприношение (Ч. 2. № 6).
6. Поэт и друг (Ч. 2. № 7).
7. Италия (Ч. 2. № 8).
110 Маймин Е.А. Д. Веневитинов и его наследие // Веневитинов Д.В. Стихотворения. Проза. М., 1980. С. 425.
111 Русский архив. 1884. № 5. С. 225.
112 Веневитинов Д.В. Стихотворения. Проза. М., 1980. С. 370.
За исключением «Монолога Фауста», который, видимо, был написан еще до ноября 1826 г. и который сам поэт не советовал помещать в первой книжке «Московского вестника», все остальные стихотворения образовывали некий метатекст, где важна была последовательность и внутренняя связь. Причем характерно: они не превратились в лирический цикл, что было бы естественно в эпоху циклизации и тяготения самих любомудров к системности, а, растворившись в большом журнальном контексте, образовали некую цепь размышлений онтологического характера. И в этом смысле «Монолог Фауста» оказался к месту как обозначение общей концепции поиска смысла жизни и человеческого предназначения, как путь к открытию тайн природы. Заключительные слова этого ночного монолога: «И я стремлюсь несытою душой // В желаньи к счастию и в счастии к желанью» передавали эстафету мысли следующему стихотворению «Моя молитва», где в центре была проблема самовоспитания души, ее самоограничения в поиске высшего смысла: «Не отдавай души моей // На жертву суетным желаньям, // Но воспитай спокойно в ней // Огонь возвышенных страстей». Эта концепция жизни своеобразно обыгрывалась в стихотворении «Жизнь», где через отсылки к мировому опыту культуры, к произведениям Шекспира и Гофмана поэт-философ в 17 стихах раскрывал жизнь как процесс развития души, ее возрастных стадий. В четвертом тексте в сферу философской рефлексии входит образ поэта. Стихотворение «Поэт» насыщено экзистенциальными смыслами, так как в центре его, как и других произведений — проблема выбора, самоопределения. Тайна творчества, концепция поэзии как откровения — в центре этого произведения. А посему в «Жертвоприношении» образ «поэзии святой», ее жреца-поэта обостряет проблему выбора как высшего призвания и служения. В поэтическом диалоге «Поэт и друг» — концентрация всего комплекса идей: онтологических, натурфилософских, экзистенциальных, эстетических. Поединок жизни и смерти и звучащие пророчески слова: «Как знал он жизнь, как мало жил!» определяют статус поэзии как философии жизни. Вместе с тем стихотворение звучит как своеобразный «Памятник» поэта:
Мне сладко верить, что со мною
Не всё, не всё погибнет вдруг,
И что уста мои вещали:
Веселый мимолетный звук,
Напев задумчивый печали
Еще напомнит обо мне,
И сильный стих не раз встревожит
Ум пылкий юноши во сне,
И старец со слезой, быть может,
Труды нелживые прочтёт;
Он в них души печать найдёт
И молвит слово состраданья:
«Как я люблю его созданья!
Он дышит жаром красоты,
В нем ум и сердце согласились,
И мысли полные носились
На легких крылиях мечты.
Как знал он жизнь, как мало жил!»
Наконец, в последнем прижизненном стихотворении, опубликованном в журнале — «Италия», — воссоздан образ «Отчизны вдохновенья», где поэт мечтает «воспарить душой».
Все эти произведения Веневитинова не столько тексты как замкнутое целое, сколько открытое пространство рефлексии, философский метатекст, где важнее слов — сам контекст мысли, единая цепь смыслов. Процесс рождения, формирования, борения с судьбой поэта-философа, мучительного выбора своего предназначения — вот выкристаллизовывающееся на глазах читателя новое содержание поэзии. Из номера в номер, на протяжении года поэт приучал публику воспринимать поэзию как образную философию.
Любомудры были приверженцами немецкой идеалистической философии, ее пропагандистами. Их кумиром был Шеллинг, и Веневитинов не был исключением. Известно, что и «Натуральная философия», и «Система трансцендентального идеализма» немецкого философа были им прочитаны и осмыслены. Круг шеллингианский идей он и пытался ввести в свою поэзию, и его лирическая рефлексия о тайнах природы, о поэтическом откровении — отзвук этих понятий. «Стихи Веневитинова, — писала Л.Я. Гинзбург, — давали возможность двойного чтения — момент существенный для понимания его литературной судьбы. Их можно было прочитать в элегическом ключе и в ключе шеллингианском — в зависимости от того, насколько читатель был в курсе занимавших поэта философских идей»113.
113 Гинзбург Л.Я. О лирике. Л., 1974. С. 60.
Друзья-любомудры читали произведения своего идеолога и программного поэта, конечно же, в шеллингианском ключе. Но и другие чуткие современники Веневитинова, не искушенные во всех тонкостях немецкой философии, не могли не увидеть в них новую систему поэтического мышления, когда слова были больше чем слова. Это были, скорее, поэтические концепты, формирующие понятия. инструментарий мысли, а сами тексты рождали в своем единстве оригинальный философский метатекст. Может быть, семь публикаций на страницах «Московского вестника» специально не появились одним блоком как цикл: стихотворения, растягиваясь в пространстве журнала и во времени появления номеров (небольшого, но вполне достаточного для осмысления), разрушали эстетику узнавания и рождали философию ожидания. Сам элегический словарь преображался в новой системе мышления. К стихотворениям можно было возвращаться, возобновлять их в памяти, повторять и по возможности систематизировать как единство.
Еще в большей степени этот эффект философского метатекста должен был проявиться в восприятии посмертного сборника стихотворений Веневитинова 1829 г. Здесь в качестве новых рецепторов подключались и судьба поэта, его ранняя смерть, безответная любовь, а позднее, после появления в 1831 г. тома прозы, — непосредственная философская рефлексия поэта, его «Анаксагор», «Письмо к графине NN», «Несколько мыслей в план журнала», «Скульптура, живопись и музыка», статьи о Пушкине. Это уже был большой контекст жизни, творчества и судьбы.
Свою статью о Веневитинове Л.Я. Гинзбург назвала «Опыт философской лирики». И это точно во всех отношениях: здесь и указание на дух экспериментаторства, и констатация неполного осуществления поставленной задачи, и обозначение перспектив развития того направления русской поэзии, у истоков которого был Дмитрий Веневитинов.