Два прижизненных сборника стихотворений Баратынского 1827 и 1835 гг. не только вехи его творческой биографии, но и этапы его становления как поэта-мыслителя. На смену жанровому принципу приходит тенденция к обозначению внутренней связи стихотворений, выделению своеобразных «тематических сгустков», что позволяло создать «верный список впечатлений». Здесь, по замечанию исследователя, «впервые применены художественные приемы, которые более целенаправленно были использованы Баратынским в «Сумерках»»120.
120 Фризман Л.Г. Поэт и его книги // Баратынский Е.А. Стихотворения. Поэмы. М., 1982. С. 533.
Само заглавие этого последнего и итогового сборника 1842 г. глубоко концептуально. В отличие от романтической традиции «вечеров» и «ночей», ориентированных на особую символику времени суток, состояние переходности и духовного прозрения, у Баратынского «сумерки» не столько хронотопное понятие, сколько духовное и душевное состояние. Как и в «Стихотворениях Михаила Лермонтова» (любопытно, что в обоих сборниках по 26 произведений), в центре сборника Баратынского — образ эпохи безвременья, своеобразных сумерек эпохи.
Судьба поэта и человека в эпоху железного века (именно этот образ открывает сборник «Век шествует путем своим железным») определяет раздумья автора «Сумерек». Уже в посвящении к сборнику, стихотворении «Князю Петру Андреевичу Вяземскому» вопрос о жизни и судьбе становится определяющим. «Вам приношу я песнопенья, // Где отразилась жизнь моя...», «Куда вы брошены судьбами...», «Что вам дарует Провиденье?», «От вас отвлечь судьбы суровой // Удары грозные хочу...» — такая концентрация экзистенциальных мотивов не кажется случайной.
Образ всевидящей судьбы, получившей свое кульминационное развитие в элегии «Признание» («Даем поспешные обеты, // Смешные, может быть, всевидящей судьбе»), в «Сумерках» уже не только образ частной жизни, но и общественно-философское состояние. Философия современного бытия рождает особую образную концентрацию слов и понятий с семантикой безжизненности, бессмысленности, бесплодности: «немая глушь», «безлюдный край», «бесплодные дебри», «бессмысленная вечность», «безжизненный сон», «венец пустого дня», «...тощая земля // В широких лысинах бессилья», «грядущей жатвы нет», «мертвящий душу хлад». Каждое стихотворение сборника — звено в этой общей поэтической картине «дряхлеющего мира».
Поэт (а инициальное стихотворение имеет символическое заглавие «Последний Поэт») в этом мире лишен отклика, отзыва. Образ «уха мира» вбирает в себя всю палитру немоты и глухоты, безответности. «Но не найдет отзыва тот глагол, // Что страстное земное перешел», «Но нашей мысли торжищ нет, // Но нашей мысли нет форума!..» — эти поэтические афоризмы воссоздают состояние трагического одиночества поэта и человека. «Я дни извел, стучась к людским сердцам <...> Ответа нет!» — констатирует поэт уже в конце своего жизненного пути.
Стихотворение «Бокал», сопрягающее память о вакхических песнях, «братии шумной» и состояние одиночества, «одинокого упоенья», формирует образ «пророка в немотствующей пустыне». И этот пророк не пушкинский, к которому обращен «Бога глас» «Глаголом жги сердца людей», а лермонтовский, который тоже живет в пустыне, заброшен каменьями и слышит вдогонку голос толпы: «Глупец, хотел уверить нас, // Что бог гласит его устами!»
Немотствующая пустыня — этот общественно-философский топос, передающий одиночество, немоту (а согласно «Толковому словарю живого великорусского языка» В.И. Даля вообще лишенный речи), — отражает трагедию разрыва человеческих связей, коммуникативных отношений. В этом топосе безмолвия и одиночества леймотивным становится мотив тоски. «Тоскующия души», «изнывающая тоской», «вопль тоски великой» — не просто психологические состояния, но и субстанциальные понятия, формирующие бытийную картину мира.
«Последний Поэт» — «Недоносок» — «Бокал» — «Осень» — «Рифма» — эти четко номинированные тексты, созданные в разные годы, приобрели в сборнике внутреннюю связь. Занимая в книге «песнопений» 2, 8, 13, 24, 26-ю позиции, они скрепляют философскую и поэтическую рефлексию прежде всего образом времени. «Век шествует путем своим железным», «Блестит зима дряхлеющего мира», «Клич враждующих народов», «Гром войны и крик страстей», «Роковая скоротечность», «О бессмысленная вечность!», «Пошлой жизни впечатленья», «В немотствующей пустыне», «Зима идет, и тощая земля // В широких лысинах бессилья», «Но в нем тебе грядущей жатвы нет!» — каждая из этих характеристик и все они вместе создают картину эпохальных сумерек. Не случайно в «Последнем Поэте», по существу, открывающем сборник, и в «Рифме», его венчающем, возникает образ золотого века античности как антитезы железного века и одновременно воссоздано его разрушение.
Мир сумерек в книге Баратынского экзистенциален: в нем борение с судьбой («В день ненастный, час гнетучий // Грудь подымет вздох могучий...»), самоопределение («Где, другу мира и свободы, // Ни до фортуны, ни до моды, // Ни до молвы мне нужды нет...», жизненная позиция («Ныне мысль моя не сжата // И свободны сны мои...»), эстетическое кредо («Всё мысль да мысль! Художник бедный слова!..»). Он антропологичен: за судьбами последнего Поэта, Недоноска, отрока сладкогласного, художника-мыслителя, бедного старца, скульптора, Алквиада, Ахилла открывается история страстей человеческих и формируется оригинальный образ героя-антигероя нашего времени.
Поэт, не преклонивший «гордой главы», «боец духовный, сын купели новых дней», подобный Ахиллу, отрок сладкогласный, полный весенних предчувствий, скульптор, устремивший свой пламень и полет к сотворению красоты, — каждый из этих героев открывает пространство мысли, противостоящей мертвящему душу «хладу». И тем не менее одно из программных и центральных стихотворений сборника — «Недоносок» отражает трагедию метаний современного человека, его недовоплощенность в окружающем мире. Подобно лермонтовскому Демону, Недоносок «из племени духов», наделенный крыльями, подобно ему он мечется между небом и землей. Но на смену лермонтовскому герою-титану приходит «бедный дух», «ничтожный дух», который «мал и плох». Так же, как и Лермонтов, Баратынский очеловечил своего антигероя: в его «крылатом вздохе», «унылом вопле», «изнывающей тоске» он раскрыл власть времени и судьбы над миром человеческого бытия.
Сборник «Сумерки» — замечательный опыт философской лирики, поистине лебединая песня русского романтизма. «Острый луч» мысли вскрывает субстанциальные проблемы бытия и времени, но облекает их в плоть глубоких, драматических переживаний. Две «Осени» Пушкина и Баратынского глубинно, генетически взаимосвязаны. В них подспудно звучит один и тот же вопрос: «Куда ж нам плыть?», и в этом смысле, по словам Ю.М. Лотмана, «подобно библейскому Моисею, Пушкин и Баратынский подвели свой народ к границе обетованной цели, но им не суждено было перейти ее; не перешли ее и мы. Нам всё еще предстоит сделать этот рывок из пустоты на землю нового мира»121.
121 Лотман Ю.М. Две «Осени» // Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии. СПб., 1996. С. 520.
Поиск этого нового мира как выход из духовного кризиса отчетливо обозначился в последних стихотворениях Баратынского: «На посев леса», «Пироскаф», «Дядьке-Итальянцу», пронизанных надеждами увидеть «Элизий земной». Но судьба сыграла с поэтом злую шутку: увидев Италию, Неаполь, с которым было связано популярное изречение «Увидеть Неаполь — и умереть», 29 июня 1844 г. Е.А. Баратынский скоропостижно скончался именно в Неаполе.
«Поэзия таинственных скорбей» — так сам поэт в одном из итоговых своих стихотворений «На посев леса» обозначил дух своего творчества. Но ее пафос — в поиске новых путей лирики, в формировании языка поэзии мысли. И эту эстафету подхватит не только ближайший его современник и родственник Ф.И. Тютчев, но и всё направление русской философской поэзии XX в. — от А. Блока до И. Бродского.
В «Нобелевской лекции» 1987 г. Иосиф Бродский скажет: «Великий Баратынский, говоря о своей Музе, охарактеризовал ее как обладающую «лица необщим выраженьем». В приобретении этого необщего выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Независимо от того, является ли человек писателем или читателем, задача его состоит прежде всего в том, чтоб прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую, жизнь»122. В 1987 г. эти слова прозвучали столь же актуально, как и в 1829 г., когда было написано стихотворение Баратынского «Муза».
122 Бродский Иосиф. Форма времени. Стихотворения, эссе, пьесы: в 2 т. Минск, 1992. Т 2. С. 452.