В мире философской рефлексии Баратынского бал правит элегия. Еще Пушкин, прочитав поэму «Пиры», написанную в финляндском уединении, дал замечательную характеристику ее автора: «Певец пиров и грусти томной». Если первая часть характеристики — отражение содержания, то вторая — фиксация парадоксального сочетания «разгулья удалого» и «сердечной тоски». Грусть — отзвук семантики жанра элегии: «песня грустного содержания». Необычное на первый взгляд определение «томная» лишено всякой иронии, присущей последующей его семантике, связанной с понятием манерности и искусственности. «Грусть томная» — переходное состояние духа, выражающее духовное томление и раздвоенность сознания. Не случайно тот же Пушкин сравнил Баратынского с шекспировским Гамлетом, тем самым подчеркнув столь характерное для поэта настроение и присущий его мышлению постоянный процесс рефлексии.
Уже названия многих элегий Баратынского: «Ропот», «Разлука», «Уныние», «Разуверение», «Безнадежность», «Признание», «Оправдание», «Ожидание», «Смерть», «Ропот» — фиксируют определенное состояние духа. Эти глагольные субстантивы передают движение мысли и чувства, выраженное в слове-понятии. Уже в одной из ранних элегий «Ропот» поэт признается: «Всё мнится счастлив я ошибкой, // И не к лицу веселье мне». И тут же с психологической точностью определено состояние «больной души»: «С тоской на радость я гляжу...»
Парадоксы настроений — следствие парадоксов мысли. Каждая элегия раздвигает пространство интеллектуальной рефлексии. И «песня грустного содержания» в большом контексте лирики Баратынского становится историей человеческих чувств, монологом о жизни, элегией-думой. Когда читаешь элегию «Череп», то не покидает ощущение, что это монолог нового Гамлета, русского Гамлета.
Одна из важнейших философских тем элегий Баратынского — тема борения человека с судьбой. То, что в балладах Жуковского было погружено в атмосферу экстремальных, фантастических ситуаций и сюжетов мировой поэзии, в элегиях Баратынского становится признаком современности, духом времени. «Рок суровый», «судьбина», «судьба», «рок злобный», «фортуна слепая», «жребий», «тяжелая судьба», «судьбины гнев», «всевидящая судьба» и т.д. — вся эта палитра определений наполняется рефлексией современного человека. Экзистенциальный подтекст этой темы связан и с гамлетизмом поэта, для которого, как и для другого его современника Лермонтова, «порвалась цепь времен». Сомнение в общественных ценностях, в счастье и благополучии подчеркнуто обилием вводных слов: «быть может», «кажется», «чудится», «мнится», передающих призрачность реальности.
Другой особенностью метафизического стиля лирики Баратынского является обилие слов с приставками «без — бес» и «раз — рас»: бесплодный, бездейственный, бесчувствие, безнадежность, безочарование, безвеселье, безжизненный, безмолвный, безмятежный, беспокойный и разуверение, разлука, размолвка, расставание, расслабление, разочарование, развеять, рассеивать, раздельный и др. Неполнота чувств и духовного бытия зафиксирована словами с первой приставкой, момент душевного разлада, распада духовных и коммуникативных связей отражен во второй группе слов. А в своей совокупности все эти слова-концепты передают драматизм и напряженность существования, философию экзистенциального выбора и состояние духовного и общественного безвременья.
Онирическое пространство элегий Баратынского не уход от жизни в царство сладких снов, хотя в своей программной элегии, ставшей классическим романсом, «Разуверение» поэт заявляет: «Я сплю, мне сладко усыпленье...», а усталость и болезнь души, плата за иллюзии. В стихотворении «Дорога жизни» эта сновидческая философия сформулирована с наибольшей отчетливостью:
В дорогу жизни снаряжая
Своих сынов, безумцев нас,
Снов золотых судьба благая
Дает известный нам запас:
Нас быстро годы почтовые
С корчмы доводят до корчмы,
И снами теми путевые
Прогоны жизни платим мы.
В послании «Богдановичу», осмысляя пути современной поэзии, свое место в ней, с афористической точностью в пределах одного стиха и одного предложения Баратынский формулирует свое творческое кредо: «Что мыслю, то пишу». Пространство мысли в элегиях Баратынского — это комплекс философских тем, экзистенциальных проблем, метафизического языка. Но главное, что всё это слито в единство, спаяно силой поэтического чувства. Вот лишь один пример — стихотворение «Разлука»:
Расстались мы; на миг очарованьем,
На краткий миг была мне жизнь моя;
Словам любви внимать не буду я,
Не буду я дышать любви дыханьем!
Я всё имел, лишился вдруг всего;
Лишь начал сон... исчезло сновиденье!
Одно теперь унылое смущенье
Осталось мне от счастья моего.
Восьмистишие как музыкальная октава, три предложения как философская триада фиксируют процесс развития чувства- мысли. Заглавие и первое слово элегии, существительное и глагол как звенья одной цепи через приставку «раз — рас» воссоздают ситуацию разлуки-расставания. И в этой ситуации уже заложен драматизм и напряженность разрыва с прошлым, с иллюзиями, столкновения жизни и мига, очарования и разочарования. Первое звено — лишь звено общей цепи, где разрыв чувств и состояние расставания, философия разлуки не умозрительные абстракции, а мучительное воссоздание глубинной связи прошлого и настоящего, счастья и несчастья, любви и ее утраты. Каждое слово-понятие первого предложения не просто повторяется, но и усиливается через тавтологические, анафорические приемы: на миг — на краткий миг, словам любви внимать не буду я — не буду я дышать любви дыханьем. Противительно-отрицательные конструкции второго предложения (всё имел — лишился вдруг всего, начал сон — исчезло сновиденье) обостряют эти повторы и придают им бытийный смысл. Последнее предложение как стон и реквием по утраченному (восьмикратное «о» и двойное «у» аллитерационно подчеркивают это состояние) — заключительное звено в цепи разлуки, каждый этап-период которой не разъединяет, а соединяет в воспоминании, в рефлексии расстающихся, но еще не расставшихся.
Мысль, ставшая переживанием — так можно определить своеобразие поэтической рефлексии Баратынского. Элегии поэта воссоздают сам процесс развития мысли, ее текучесть и изменчивость. «Разлука», как и многие другие произведения Баратынского, имеет две редакции: 1820 и 1827 гг. В первой редакции текст был вдвое больше (16 стихов) и пронизан вопросами, которые тормозили развитие чувства-мысли. Оставив почти без изменения последнее четверостишие, поэт отбросил начальные 12 стихов, заменив их столь же емким четверостишием. Два четверостишия соединились как единое целое, сконцентрировав в себе атмосферу разлуки и ее переживание. Тексты Баратынского живут во времени, зримо передавая подвижность мысли поэта, его поэтическое взросление.