В сякая книга, особенно учебник, требует некоторого подведения итогов и краткого, неизбежно схематичного изложения основной, «несущей» концепции, с тем чтобы помочь читателю лучше представить изучаемый предмет в его целостности.
Эпоха, внутри которой возникла и развивалась русская реалистическая литература XIX века, пролегла от 1789 — начала Великой французской революции — до 1991 г. — окончания холодной войны, 3-ей мировой войны по выражению некоторых историков, и распада СССР.
В 90-е годы прошлого века была популярна работа американского ученого Ф. Фукуямы, считавшего, что с прекращением противостояния двух лагерей, социалистического во главе с СССР и капиталистического с США, закончился не этап истории, а сама история.
Статья так и называлась «Конец истории» и вызвала широкую полемику и множество кривотолков и недоразумений. Основное возражение автору статьи состояло в том, что на самом деле история продолжается, что, однако, не затрагивало сущности его концепции. Фукуяма утверждал, что закончилась история как процесс эволюционного и революционного развития социально-политического строя: последовательность первобытнообщинного, рабовладельческого, феодального, капиталистического-социалистического уже не имеет продолжения. Собственно, конец истории предсказывался и Гегелем и Марксом, и, как мы знаем, Достоевским в «Великом инквизиторе».
В настоящее время правовому государству «всеобщего благосостояния»1 с представительной властью (республике) ничего не противостоит, потому мир не разделяется на идеологически непримиримые, враждующие союзы государств, как было до 1991 года, что, конечно, не означает, что между народами и государствами нет никаких противоречий. Они, разумеется, есть, но они не имеют того фатально-антагонистического, глобального характера, что был свойствен недавнему прошлому. Разрешая одни проблемы, человечество неизбежно сталкивается с другими и такого состояния, когда их не будет, вряд ли стоит ожидать. Сама жизнь есть проблема.
1 Термин А. Тойнби.
Эпоху, о которой мы ведем речь, можно назвать эпохой революций и мировых войн. В XIX и ХХ вв. революции происходили во всех частях света, за исключением Австралии. Только в Европе их можно насчитать более десятка. Во Франции, Германии, Бельгии, Италии, Венгрии, Испании, Греции, Турции, России велись жестокие войны между классами и сословиями за изменение государственного устройства и социального строя. В это же время происходила национально-освободительная борьба, которая многими историками относится к революционной. Многочисленные войны и революции, сначала в Европе, а затем во всем мире, шли под лозунгом, выдвинутым Великой революцией 1789 г.: «свобода, равенство и братство». Оставив в стороне последнее требование, можно с уверенностью сказать, опираясь на исторические неопровержимые факты, что цель была достигнута, что подтвердило справедливость мысли Гегеля.
«Это применение принципа свободы к мирским делам, это внедрение и проникновение принципа свободы в мирские отношения является длительным процессом, который составляет самую историю»2.
2 Гегель Ф.В.Т. Философия истории. — СПб., 1993. — С. 72.
Во-первых, все страны стали равными в смысле независимости. Распалась колониальная система.
Во-вторых, кажется, во всем мире нет стран, где сохранились привилегированные сословия. А если и есть, то они единичны, тогда как каких-нибудь 200 лет назад таких стран было подавляющее большинство, если не все.
В-третьих, не осталось ни одного государства, где бы существовало расовое или национальное неравенство. Последней страной, отказавшейся от апартеида, во многом под воздействием полного бойкота мировым сообществом, была ЮАР. А еще в середине ХХ века в США белые и черные учились в разных школах, не могли посещать одни и те же рестораны и т.д.
В-четвертых, в эпоху революций осуществилась эмансипация женщин, чьи права сейчас почти повсюду те же, что и у мужчин. В XIX веке женщины не имели права голоса, не могли учиться наравне и вместе с мужчинами в университетах, и многое другое было доступно мужчинам и недоступно женщинам.
Несомненно, страны, сословия, индивидуумы стали свободнее и свобода в разных ее проявлениях возросла в мире. Но к свободе (относительной, разумеется) мир пришел через опыт тоталитаризма, при котором свобода была подавлена в невиданных до сих пор масштабах, несравнимых даже с восточными деспотиями прошлого, не говоря уже о европейских монархиях.
Противоречивость, двуликость революций, прибегающих к насилию ради свободы и счастья человечества, с удивительной ясностью открывается в фигурах, характерных для их эпохи. Это революционеры, ставшие тиранами, жестокими диктаторами, попиравшими любые законы и нравственные нормы.
Робеспьер, Марат, Наполеон, Ленин, Сталин, Троцкий, Мао Цзе Дун, Ким Ир Сен, Пол Пот — люди, причастные к уничтожению миллионов своих сограждан.
Прошедшая эпоха борьбы за равенство и свободу личности, сословий, народов, стран, в то же время стала родоначальницей расовых теорий, возникших в XIX веке и провозглашавших абсолютное неравенство между людьми, и потому их можно оценить как наиболее бесчеловечные, превосходящие в негативном плане любые другие концепции неравенства — культурные, экономические, религиозные, сословные.
В нашей стране расизм карается законом, но идейно с ним никто по-настоящему не борется, и дело не идет дальше затасканных и никого не убеждающих фраз, что во многом объясняется тем, что в России, в отличие от Германии, расовые теории никогда не были популярны.
Мне не известна ни одна работа нашего отечественного автора, направленная против расизма, потому я вынужден дать слово западному мыслителю и историку, А. Тойнби.
Нет большего унижения для человека, чем когда в нем «не видят личности в силу его принадлежности к определенной расе. Это худшая и наиболее безнравственная форма бесчеловечности», поскольку «она полностью отрицает наличие человеческих прав за какой-то группой лиц, считая это не требующим объяснения»3.
При этом, утверждая свои безапелляционные истины глобального масштаба, в которых речь идет ни мало ни много о взаимоотношениях народов, стран, континентов и судьбе мира, «расизм уникален в выборе критерия, принимая за него наиболее поверхностный, тривиальный и малозначительный признак человеческой природы»4.
А. Тойнби справедливо замечает, что «расовая гипотеза выводится из иллюзии культурного превосходства западного общества»5. Ученый говорит о гипотезе, что даже она строится на сыпучем основании, а уж расовая теория отличается полной чисто интеллектуальной несостоятельностью. Что же касается нравственного аспекта, то расизм «это самое гнусное из всех моральных преступлений нашего времени», его последствием «является то, что на памяти ныне живущего поколения расизм физически истребил в западном обществе многие миллионы людей, которым был навязан ярлык “недочеловеков”»6.
3 Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. — М., 2003. — С. 75.
4 Там же.
5 Там же.
6 То же изд. — С. 76.
Здесь пора сказать, какое все это имеет отношение к русской литературе.
Во-первых, уместно будет напомнить слова Бунина о «великом счастье» для нас, цивилизованных людей, что еще существуют люди так называемых «примитивных» культур. Может быть, мысль писателя хотя бы заставит задуматься тех, кто на подсчете нобелевских лауреатов той или иной национальности наживают: одни — комплекс неполноценности, а другие — сумасшествие мании национального величия.
Но главное, конечно, в том, что русская литература в лице Достоевского распознала суть идеологии как таковой, а расовая теория, как и коммунистическая, представляет собой типичную идеологию как форму ложного знания, выдающего себя за науку.
Есть религия, она обосновывает истинность своих положений и не объявляет их научными.
Есть естественные и точные науки, их истины носят всеобщий и обязательный характер. В основе их лежит или эксперимент, или очевидные, никем не оспариваемые интуиции (в математике).
Есть гуманитарные науки, стремящиеся к объективной истине и обладающие своими особыми методами ее проверки и критики.
А есть идеология, не понимающая свою истинную сущность, выдающая себя за то, чем она не является, за науку, поэтому ее Достоевский и назвал «полунаукой». Писатель также точно указал на ее главный признак, назвав деспотом, которого еще не знало человечество. Поэтому она, совершенно закономерно, породила невиданный до сих пор в истории человечества деспотизм.
Достоевский, как никто другой, включая и мыслителей ХХ в., постиг сущность идеологии, что позволило ему дать ей проницательную оценку, представлявшуюся в его время чудовищным преувеличением, но совершенно подтвердившуюся историей.
Как отмечалось выше, полунаука, по его убеждению, «самый страшных бич человечества, хуже мора, голода и войны, неизвестный до нынешнего столетия»7.
7 Эти слова принадлежат герою «Бесов», но у нас нет никаких сомнений, что его мысль разделялась автором.
Достоевский оказался прав, и мы до сих пор не хотим ясно осознать, что совершенные под руководством идеологий преступления по масштабам, жестокости и цинизму превзошли все, что было в истории до сих пор.
Коммунистическая идеология объявила себя высшей, превосходящей всю мировую мудрость, накопленную веками, истиной, присвоив ей статус научной. Она охватила все сферы жизни, объяснив прошлое, настоящее и «точно» указав, каким будет будущее. Она поставила себя выше всех форм духовной деятельности, определявших до сих пор жизнь человека, общества и народов: религии, философии, искусства, науки. И в таком образе, разрешающего все проблемы знания, она и была воспринята миллионами. Именно поэтому, на наш взгляд, К. Маркс «превзошел всех по своему влиянию на массы»8.
8 Ясперс К. Введение в философию. — Минск, 2000. — С. 140.
При таких совершенно невиданных ранее, непомерных, колоссальных претензиях марксистская идеология не выработала никакой процедуры критики и метода проверки собственных идей и положений.
Более того, создав новаторские и эффективные приемы борьбы с «буржуазными» теориями, марксизм огородил себя от всякой критики, расценивая любую попытку усомниться в своих истинах как небескорыстные проявления буржуазной реакционной идеологии, как происки врага. Можно сказать, что передовую идеологию погубило ею же созданное оружие, поскольку исключив возможность дискуссии, спора, обсуждения, как необходимых условий развития и жизни любого знания, она обрекла себя на неизбежную смерть.
Три важнейших момента: беспредельная, всеохватная мудрость, абсолютная «научная» достоверность и полная невозможность критики марксистской идеологии породили особый духовный феномен, отличающий эпоху революций, — идеологическое безумие. Им был поражен И. Сталин в наибольшей степени. На наш взгляд, никакими другими причинами невозможно объяснить многие его поступки с их чудовищными последствиями для страны.
Понятно первое невольное желание всякого, кто знакомится с деятельностью вождя не по мифам, а по документам, признать его маньяком и параноиком, но оно приводит к ошибке, уводящей в сторону. Сталин был совершенно нормальным человеком, не страдал никакими психическими отклонениями. Разумеется, у него были личные недостатки: подозрительность, мнительность, грубость, но не в них дело. Конечно, он был абсолютно лишен совести, но это явление среди людей распространенное, а для человека, рвущегося к власти, наличие совести означает профнепригодность. Конечно, никакими свойствами гения он не обладал, но человек он был способный, с интеллектом выше среднего уровня. Нехваткой ума вообще невозможно объяснить многие его абсурдные поступки, поскольку, чтобы их не совершать, достаточно было просто находиться в здравом рассудке.
Ближайшая и очевидная причина сталинского безумия — его непомерное и никогда ранее в истории не встречавшееся возвеличивание, которое, разумеется, не осуществлялось стихийно.
Непрерывная кампания восхваления Сталина им же самим инициировалась и руководилась. Разрушая историческую память народа, в стране переименовывают старинные города, и вместо Твери, Екатеринбурга, Перми, Вятки, Царицына появляются Калинин, Свердловск, Молотов, Киров, Сталинград, а также Стали- но, Сталинобад и т.д. — явление беспрецедентное в истории, никогда и нигде, кажется, не бывавшее. Такая поражающая своей дикостью мысль, попирающая все существующие человеческие представления о чести, приличиях, здравом смысле, в конце концов, не могла прийти в голову Сталина и его окружения случайно. В ее основе, несомненно, лежит идеология, утверждающая, что партия во главе с ее генеральным секретарем, разрешая все проблемы, построит совершенное общество всеобщего счастья и благополучия. Разумеется, в сравнении с ними все остальные выдающиеся и даже великие люди прошлых времен мало чего стоят. В сравнении с заслугами перед человечеством тов. Сталина меркнут дела и мысли всех людей, исключая его великих учителей К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина.
Ни один раджа, падишах, фараон, царь, король, император, президент не имел такой безграничной власти, как Сталин. Ни один человек в мире до него не прославлялся и не возвеличивался, как он.
В такой ситуации потеряет чувство реальности любой, и кто бы ни был на месте Сталина — Троцкий, Бухарин, Киров, Иванов, Петров, Сидоров — последствия для страны были бы примерно те же. Отец всех народов, самый мудрый человек современности, гениальный вождь, надежда всего прогрессивного человечества, не может не стать преступником и не впасть в абсурд.
Особенно ярко безумие Сталина проявляется в тех случаях, где он своими действиями приносит вред самому себе, несмотря на всю очевидность, идет против своих интересов.
В 1939 г. он подписывает договор с Гитлером, по которому в обмен на техническую помощь СССР поставляет своему будущему врагу сталь, уголь, нефть, зерно. Немецкая сторона, естественно, не выполняет свои обязательства. Не идиоты же они, чтобы вооружать страну, с которой собираются воевать.
Все многочисленные сообщения из разных источников: от дипломатов, разведчиков, от У Черчилля — о том, что Гитлер готовит нападение на СССР, Сталин игнорирует и продолжает посылать эшелон за эшелоном, снабжая Германию необходимыми для войны с СССР ресурсами. На наш взгляд, такое поведение руководителя страны невозможно ничем объяснить, кроме как его безумием.
«В ходе войны и после нее Сталин выдвинул такой тезис, что трагедия, которую пережил наш народ в начальный период войны, является якобы результатом “внезапности” нападения немцев на Советский Союз»9.
Очевидно, что Сталиным придумано совершенно абсурдное объяснение, поскольку армия в несколько сот тысяч человек не в состоянии незаметно подойти к границе, и ее подготовку к наступлению невозможно скрыть. Только безумный человек мог не поверить своим дипломатам и своей разведке. Пункт безумия очевиден. Он заключается в убеждении Сталина в абсолютной истинности всего, что он подумает.
«Ведь он гений, а гений не может быть неправым. Все, кто угодно, могут ошибаться, а Сталин считал, что он никогда не ошибается»10.
9 Хрущев Н.С. Доклад на ХХ съезде КПСС. httр://www.coldwar.ru/hrushev/ cult_of_personality.php
10 Хрущев Н.С. Там же.
Н.С. Хрущев, судя по всему, кажется даже не догадывался, какую страшную истину он раскрыл. Ведь он по существу признал, что все высшие органы государственной и партийной власти — правительство, Верховный Совет, ЦК партии, политбюро — не могли никаким образом повлиять на ошибочное, судьбоносное для страны решение одного человека. Была ли когда-нибудь и где-нибудь более несовершенная государственная система? А этот один человек был лишен важнейшей интеллектуальной способности — сомневаться в своем понимании вещей и ситуаций. И причина абсолютной невозможности критики вождя и его веры в то, «что он никогда не ошибается» — всепобеждающая идеология.
Ход мысли, не допускающей критики передовой идеологии и ее приверженцев, можно продемонстрировать на известной оценке К. Марксом этики Канта.
Маркс указывает на слабость концепции великого философа и одновременно объясняет причину его промаха, говоря, что понятие доброй воли у Канта «вполне соответствует бессилию, придавленности и убожеству немецких бюргеров...»11.
Итак, мыслитель оплошал, оказался не на высоте, не понял, потому что жил в эпоху господства «убогого» сословия бюргеров, с его «бессилием».
11 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. — Т. 3. — С. 182.
В марксизме единственным источником зла и ошибок являются отсталые и реакционные классы и сословия. Откуда же могла взяться ошибка, недопонимание у человека, возглавившего борьбу самого передового класса и руководствовавшегося самым прогрессивным, а следовательно, абсолютно верным, научным учением?
То, что случаи безумия Сталина порождены вовсе не его личным характером, очевидно из того, что и другие деятели коммунистической партии совершали поступки, говорящие об их «зараженности» той же самой «болезнью».
Разве А. Жданов, учивший гениального композитора Д. Шостаковича сочинять музыку, был не безумен? А «наш дорогой Никита Сергеевич», разоблачивший Сталина, человек по сути не очень грамотный и невежественный, окончивший несколько классов церковно-приходской школы, никогда не изучавший агрономию, был искренне убежден, что может руководить сельским хозяйством и наставлять ученых-агрономов и крестьян, где им надо сажать кукурузу.
Разве он не безумец?
Зачатки идеологического безумия мы находим уже и у Чернышевского, как уже говорили выше, называвшего великого математика Лобачевского дураком.
И наконец, в завершение поднадоевшей темы, видимо, необходимо спросить: можно ли превзойти степень безумия вождя? Несомненно.
Те люди, которые сейчас, зная все то, что скрывал Сталин, продолжают называть его гением, еще более безумны, чем он. Правда, их безумие уже не столько идеологическое, сколько патологическое.
Нет такой чуши, абсурда, галиматьи, ахинеи, лжи, наглой лжи, бреда, бреда сивой кобылы, чепухи, белиберды, подтасовки, фальсификации, обмана, умолчания, сокрытия, к которым бы не прибегал человек, чтобы оправдать ложную идею, в которой он заинтересован. Но как ни сильны все перечисленные средства введения людей в заблуждение, все они вынуждены выдавать себя за истину, а тем самым признавать силу того, с чем борются.
Почему все-таки в учебнике истории литературы мы пишем о Сталине?
На наш взгляд, тот протуберанец безумия, в виде концлагерей, геноцида, насильственного переселения народов, массового уничтожения людей по сословному признаку, порожден теми же причинами, что и представительное правление, небывалый прогресс науки и техники, эмансипация женщин, государства всеобщего благосостояния, реализм и модернизм.
Понять эпоху мы можем, только прояснив взаимосвязь различных ее явлений, а кровавые диктаторы представляют собой ее неотъемлемую, особую черту, отличающую ее от всех прошедших эпох. Постигнуть эпоху — значит найти единство всех ее многочисленных явлений, выявив ее глубинную метафизическую основу.
По нашему убеждению, лучше, убедительнее, основательней всех мыслителей ХХ века это сделал М. Хайдеггер, исследовав те понятия, к которым бессознательно прибегала эпоха, о которой у нас идет речь.
Таким центральным понятием, осмысление которого позволяет проникнуть в сущность эпохи, стало мировоззрение. Чрезвычайно примечательно и многозначительно, что оно же центральное и в русском реализме XIX в.
Слово «мировоззрение» появилось в конце XVIII века в Германии, а к середине XIX стало настолько распространенным и широкого принятым во всем мире, что возникла прочная иллюзия его вечности, что оно было всегда во все времена и у всех народов.
Но Пушкин, к примеру, еще не знал его. Новое слово есть знак появления в данном случае нового духовного образования.
С конца XVIII века «принципиальное отношение человека к сущему в целом формируется как мировоззрение. С того времени это слово проникает в язык»12.
Мировоззрение означает совершенно новое, никогда ранее не бывавшее понимание человеком мира, действительности, определяющее его деятельность в истории.
Для новоевропейского, а затем мирового человечества «сущее переходит в сферу его компетенции и распоряжения и только потому и существует»13.
12 Хайдеггер М. Время и бытие. — М., 1993. — С. 51.
13 Там же. — С. 50.
Мир это мое воззрение, он такой, каким я его вижу, а вижу я его таким и так, чтобы иметь возможность им «распоряжаться». Мир, попавший в мое распоряжение, я могу переделать, что и было предпринято впервые по-настоящему и сознательно революцией 1789 г., ставшей «событием, примера которому история не знала»14.
«Только французская революция совершалась в сознании того, что существование людей должно быть в корне преобразовано разумом после того, как исторически обретенный образ, признанный дурным, будет уничтожен»15.
Такое отношение к миру и получило обозначение словом «мировоззрение». По мнению Хайдеггера, «немыслимым было средневековое <...> и абсурдным является католическое мировоззрение»16.
Для человека средневековья и католика мир создан Богом и потому у них не могло быть мировоззрения, предполагающего возможность переделать мир по их вкусу.
То новое отношение к миру, что потребовало для своего обозначения слово «мировоззрение», и породило различные и, казалось бы, далекие друг от друга явления — культурные, политические, государственные; события, идеи, институты.
Напомню, что реализм стал не только изображать действительность, но и объяснять ее, указав на источник зла в жизни человека, и тем самым открыл возможность сделать мир лучше через усовершенствование общественно-политического строя. Упомянутые нами диктаторы, от Марата, Робеспьера, Наполеона до Пол Пота, пришли к власти благодаря той же идее социально-исторического прогресса.
Прошедшая эпоха оставила в память о себе будущим поколениям два высказывания, ставшие лозунгами, т.е. призывом к действию, и потому в советское время их можно было встретить на стенах самых разных учреждений.
«Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело в том, чтобы изменить его»17. Разумеется, сейчас же возникает вопрос, как «изменять» мир, не зная достоверно, какой он: ведь философы объясняли его различно.
В. Мичурина, почти забытого ученого, сейчас вспоминают только в связи с его словами, воспринимаемыми когда-то с энтузиазмом, а сегодня приводимых как пример недопустимого отношения к природе.
14 Ясперс К. Смысл и назначение истории. — М., 1991. — С. 291.
15 Ясперс К. Указ. изд. — С. 291.
16 Хайдеггер М. Время и бытие. — М., 1993. — С. 51.
17 Маркс К., Энгельс Ф. Тезисы о Фейербахе. Соч. — Т. 3. — С. 4.
«Нельзя ждать милостей от природы, взять их у нее — вот наша задача».
Закономерно создание нового мира требовало разрушения старых форм жизни, ее устоев и ценностей и прежде всего главного, всеопределяющего в жизни человека, общества и народов всех времен — религии, веры в Бога.
Эту особенность эпохи кратко и емко выразил Ницше в действительно им сказанных, но ему не принадлежащих словах: «Бог умер!»18, что привело современного человека к чувству бездомности. По мнению многих известных писателей и мыслителей, с французской революции 1789 г. в мир пришел пессимизм, порожденный потерей высших, абсолютных ценностей, придававших смысл жизни человека.
18 См.: Гегель В.Ф. Феноменология духа // Соч. — Т. 4. — М., 1959. — С. 400. «Несчастное сознание» есть «скорбь, которая выражается в жестоких словах, что бог умер».
С самого начала революция 1789 года вызывала двойственное отношение: восторг, чувство освобождения и ужас, ощущение неизбежной катастрофы, пессимизм, причем, что особенно примечательно, нередко противоречивые чувства переживались одним человеком. Эта двойственность лежит на всей эпохе от 1789 до 1991 гг.
Как мы уже говорили, русский реализм в отличие от западноевропейского занялся исследованием и оценкой мировоззрений, т.е. как раз тем, что и было признано философской мыслью ХХ века тем особым духовным образованием, которое определило ход новой истории.
Пушкин с его необыкновенно широким взглядом и свободным умом сумел отнестись критически к эпохе, отказавшейся от религии как предрассудка и признавшей индивидуализм последней мудростью.
Романом «Евгений Онегин» он поставил задачу найти то, чем обладали прежние эпохи — смысл жизни, дающий человеку радость.
Лермонтов и Гоголь углубили ту колею, которую проложил Пушкин и по которой двинулась русская литература.
Герой Лермонтова — Печорин — вырабатывает свое собственное понимание мира, что невозможно было в прошедшие времена, и тем самым становится первым в ряду героев русского романа, занятых духовными исканиями. Но его система взглядов еще не вполне мировоззрение, поскольку в ней не установлена связь человека со всеобщим через историческое деяние, направленное на изменение мира, и герой не находит гармонии и счастья.
Первыми произведениями в русской литературе, герои которых руководствуются мировоззрением, предполагающим то особое отношение к миру, что и создало потребность в этом слове, стали романы Гончарова и Тургенева. В них появляется высшая ценность — прогресс, создающая единство произведений. Герои Гончарова и Тургенева обсуждают социальные проблемы: эмансипации женщины, крепостного права, просвещения, семьи, брака, что и дало основание отнести этих писателей к социальному реализму; его предпосылки и идеи будут главенствовать в истории и определять массовое сознание до 1991 года.
В романах Тургенева появляются первые революционеры и «нигилисты», число которых в русской литературе поражает и отличает ее от всех национальных литератур в Европе. Рудин, Инсаров, Базаров, Нежданов — у Тургенева; Волохов — у Гончарова; Лопухов, Кирсанов, Рахметов — у Чернышевского; герои «Бесов» — у Достоевского; герои «Некуда», «На ножах» — у Лескова; революционеры в «Воскресении» Л. Толстого.
В романах социального реализма осознается недостаточность социальных идей в жизни человека, неспособность «социальности» дать ему то, что давала религия. Герой-революционер последнего романа Тургенева «Новь» (1877) кончает жизнь самоубийством, разочаровавшись в идее изменения социального строя как в смысле жизни.
В период социального реализма возникает идеологическое искусство Некрасова и Чернышевского, которые не исследуют идеи и мировоззрения, а пропагандируют идеи революции и социализма, как самые прогрессивные и гуманные, а Чернышевский — и как высшее и неоспоримое достижение науки. Их творчество пользуется намного большим успехом и влиянием, чем творчество всех остальных классиков русской литературы.
Роман Чернышевского «Что делать?» породил необыкновенно широкую полемику, став своеобразным центром литературы 60— 70-х годов, и способствовал тем самым появлению религиознофилософских произведений Л. Толстого и Достоевского.
Требование идеологических писателей к литературе заниматься только социальными проблемами вызвало к жизни поэзию так называемого «чистого искусства», которое отстаивало право поэтов писать о вечном — о любви, красоте природы, счастье и радости бытия. В поэзии Фета и Тютчева мы находим глубокие откровения о человеке, его положении в мире. Они были, в первую очередь, конечно, Тютчев, поэтами-философами и оказали сильное влияние на писателей религиозно-философского периода.
Достоевский и Л. Толстой в своем творчестве пошли против течения, против настроения и образа мысли «всего прогрессивного человечества», убежденного, что религия отжила свое и осталась уделом отсталых и невежественных людей. Для них Бог не умер, в их произведениях он живой центр, придающий единство и смысл изображенному в них миру. Толстой и Достоевский создали героев, которые находят Бога, обретая высшую доступную человеку гармонию со всем Универсумом. Такие герои уникальны и подобных им нет во всей мировой литературе.
Русские писатели Л. Толстой, Достоевский, Лесков в отличие от своих западноевропейских коллег-современников обратились к христианству, нашли в нем глубочайшие смыслы, обогатившие понимание истории, человека и его места в мире. Чтобы читатель не принял мою тираду за постыдное бахвальство «своими» писателями, приведу мнение объективного свидетеля.
Известный немецкий теолог ХХ в. Р. Бультман, имея в виду интерес русских писателей к религиозным проблемам, признавал то «влияние, которое имела проза Достоевского, Толстого и Лескова на Западе и до сих пор имеет»19.
19 Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. — М., 2004. — С. 658.
«Война и мир» и «Братья Карамазовы» были и гимном свободе, и исследованием, и обоснованием ее решающего значения в жизни человека и общества. Толстой и Достоевский неотразимо показали, что человек свободен в том смысле, что никакие теории: философские, научные, идеологические — не могут полностью его объяснить, и потому он несет в себе бесконечность, в силу чего свободен.
Сопричастность человека бесконечности, делающая его свободным, есть условие радости его бытия. По мнению Толстого и Достоевского, человек должен быть счастливым. «Кто счастлив, тот и прав». «Ибо для счастия созданы люди, и кто вполне счастлив, тот прямо удостоен сказать себе: “Я выполнил завет божий на сей земле”».
Авторы «Войны и мира» и «Братьев Карамазовых» выработали всеобъемлющие оптимистические мировоззрения, преодолев нигилизм и пессимизм, признав гармонию личности и общего, как необходимое условие счастья и радости человека, тем самым решив проблему, поставленную Пушкиным в «Евгении Онегине».
Но писатель, ставший главной фигурой следующего этапа развития литературы, т.е. тот, кто оставил в ней наиболее глубокий след и пережил свое время, А.П. Чехов, не принял мировоззрений своих великих предшественников в качестве смысла жизни, отвечающего чаяниям современного человека. Основным определяющим моментом в его творчестве стало признание непонятности, непостижимости жизни, — принципиально новое явление в искусстве, до сих пор выражавшем понимание жизни. Все новаторство и значение Чехова, его популярность в современном мире порождены изображением непостижимой жизни, что определило иной, чем у предшественников, проблемно-тематический круг (отчуждение, одиночество среди людей, «тоска по общей идее», непонимание между людьми, открытие героем, что он погубил жизнь и т.д.). Разумеется, потребовалась и новая поэтика: снизилась роль сюжета как главного средства художественного осмысления человеческой жизни; появились бессобытийные произведения; не стало иерархии героев; Чехов вводит в литературу особый конфликт — мнимый или ложный, и соответственно такой же новый прием мнимого противопоставления героев. Все это есть следствие новой природы чеховского героя, он перестает быть носителем сверхличного начала, он не представитель нравов, идей, мировоззрений. Характерна для Чехова тема — идеи и мировоззрения как источник ошибок и заблуждений, не потому что они неверны — писателя в отличие от предшественников совершенно не интересует их истинность или ложность, а в силу непонимания героем мотивов своего поведения, чему способствует идея, которая «гнет его в дугу». Его герои совершают самостоятельные поступки, что бывает крайне редко в его произведениях, не под влиянием идей, а движимые экзистенцией, общим чувством жизни. Ее (экзистенции) открытие в литературе и в философии ознаменовало поворот мировой мысли, переставшей создавать системы, выдвигать всеобъясняющие идеи и обратившейся к жизни, «жизненному миру».
Чтобы подчеркнуть отличие Чехова от других русских классиков XIX века, приведу цитату из его письма к писателю И.А. Леонтьеву (Щеглову).
«...Вы можете писать где и как угодно, мыслить хотя бы на манер Корейши20, изменять 1000раз убеждениям и направлениям и проч., и проч., и человеческие отношения мои к Вам не изменятся ни на один гран...»21.
20 Корейша — известный московский юродивый.
21 Чехов А.П. Собр. соч. и писем: В 20 т. — М., 1949. — Т. 14. — С. 102.
Убежден, что ни один другой русский писатель, о котором шла речь в нашей книге, не произнес бы таких слов. Как Чехов относился к идеям и мировоззрениям, из них ясно, а почему, мы знаем из его творчества.
Бунин — самый значительный русский писатель эпохи, наступившей после смерти Чехова, и потому именно в его творчестве надо искать то сокровенное, что определяло историю русской литературы. От чего он решительно отказался, тем самым выявив, обнажив, что не является ее сущностью, а чему остался твердо верен, как основному, сущностному?
У Бунина еще усилилась мысль о непонятности жизни, что говорит о неслучайности ее у Чехова, благодаря чему граница, отделяющая их от предшественников, открывается ярче и определенней.
В творчестве Бунина человека отличает «непонимание сугубое: непонимание ни мира, ни самого себя, окруженного им, ни своего начала, ни своего конца». Очевидно, что вопрос о переделке мира для всеобщего счастья таким образом снимается радикально, ясно, что писатель не принимает и традиционное, религиозное объяснение человека и мира, нравственное мироустройство, в конце концов справедливое. Разумеется, нельзя воспринимать слова о непонимании человеком себя и окружающего мира буквально. В действительности оно означает потерю только того полного знания, которое давала человеку религия на законном основании, а современность, отвергнув религию как предрассудок, дала в форме идеологии, не имеющей законного основания и неправомерно выдающей себя за науку.
Бунин с презрением и явным пренебрежением относился к современной мудрости, в виде мировоззрений и еще хуже, идеологий, предлагавших человеку тотальное, непререкаемое «научное» знание, и с любовью, благоговением почитал древние, религиозные заповеди.
«Аз есмь Господь Бог твой... Помни дни Господни... Чти отца и матерь твою... Не делай зла ближнему твоему... Не желай достояния его...» Вспомнив, проплывая мимо Синая, вечные слова заповедей, Бунин говорит: «Вот истинно незыблемый маяк человечества, столп и основание его бытия, престол законов, их же без кары не преступишь» («Воды многие»).
Казалось бы, писатель утверждает незыблемые религиозные истины, как Толстой и Достоевский. Но какая на самом деле колоссальная разница между ними!
В «Войне и мире» и «Братьях Карамазовых» божественные законы и истины воплощены в действительности, в поступках, действиях, судьбах отдельных лиц и народов, воссозданных в эпических произведениях, а у Бунина они преподносятся читателю всего лишь как личное мнение автора в лирическом произведении. Автор провозглашает истины в непостижимом мире. То, что для прошлых веков было достаточным для того, чтобы сделать мир и жизнь понятными, оказывается хотя и истинным, но недостаточным для современного человека.
Оставаясь верным традиции русской классики, Бунин берется за поиск смысла непонятной жизни в непонятном мире.
Как уже говорилось, Бунин выработал целостное, хотя и противоречивое мировоззрение, которое, если помнить о том главном, что вызвало к жизни само слово, правильнее было бы назвать антимировоззрением. Оно целиком порождено полемикой писателя с истинным мировоззрением, мировоззрением современности. По Бунину никакой истории нет, в своей сущности мир неизменен, человеческие поступки определяет не разум, не идеи, а иррациональные, зоологические силы, герой и сам автор обращены не в будущее, а в прошлое, главное не мысль, а чувство; вещественное, чувственное для него важнее духовного и т.д.
У Чехова герои никогда не действуют движимые идеей, мировоззрением, в отличие от его предшественников, у которых они являются главной, основной, если не единственной силой, определяющей жизнь и судьбу человека. Но у Чехова все же они присутствуют, но не в качестве предмета исследования, а как вспомогательное средство для достижения совсем иных целей, нежели у русских писателей социального и философско-религиозного периодов.
Бунин не испытывает никакого интереса к идеям и мировоззрениям; героев, движимых идеей, у него фактически нет, как нет и таких, которые ищут смысл жизни или страдают от его отсутствия. Здесь он, кажется, совершенно порывает с традицией, но в действительности обнаруживает глубинную ее сущность, состоящую в оправдании жизни, в поиске той ценности, которая делает жизнь не только переносимой, но желанной и радостной. Здесь он единодушен с Толстым и Достоевским. Также в духе русской классической литературы Бунин признает неотъемлемыми свойствами существования человека сознание, чувство связи его со всеми людьми, когда-либо жившими и живущими; наличие в мире трансцендентного, недоступного познанию человека, но совершенно несомненного и реального, участвующего в его судьбе.
По мнению Бунина, «человеческое сердце» всегда «отказывалось верить в смерть, а верило только в жизнь. Все пройдет — не пройдет только эта вера!»
Дальнейшее развитие русской литературы подтверждает справедливость определения времени с 1789 по 1991 г. как эпохи революций, и теперь можно добавить: идеологий и мировоззрений.
После революции 1917 г. русская литература вновь обрела мировое значение, утраченное ею в так называемый «серебряный век», когда на первый план вышел модернизм, который так же, как и революционная идеология, представил себя как высший плод всей истории и не мог критически отнестись к стремлению современности произвольно распоряжаться сущим, поскольку сам был одержим идеей прогресса в самой уродливой форме.
На долю русских писателей этого времени выпал страшный опыт гражданской войны, концлагерей, непрерывных репрессий, невиданного подавления свободы, порожденных безумным разгулом идеологии.
Они естественно продолжили традицию литературы XIX в., поскольку то, что они узнали, было окончательным итогом, результатом действия тех идей, возникновение и развитие которых было не только отражено, но исследовано и глубоко осмыслено русской классикой, в чем и состояла ее «специализация».
Все лучшее, что было создано русскими писателями после революции 1917 г. и получило мировое признание, посвящено или критике идеологии, или изображению тех бед и несчастий, к которым она привела.
В романе Е. Замятина «Мы», ставшем первой в ХХ веке антиутопией, характернейшего для эпохи идеологий жанра, дана картина тоталитарного государства. Книга в КЛЭ названа злобным пасквилем на Советское государство22.
В. Набоков, по его словам, «вынес окончательный приговор русскому и немецкому тоталитаризму»23 в своих романах «Приглашение на казнь» и «Под знаком незаконнорожденных».
В последнем, как признается писатель, он воспользовался «отрывками из речей Ленина и ломтями советской конституции, и грязным языком нацистской пропаганды»24, названными им «отвратительными образцами».
«Тихий Дон» М. Шолохова и «Доктор Живаго» Б. Пастернака с разных позиций раскрыли трагедию гражданской войны в России.
22 КЛЭ. - М., 1964. - С. 987.
23 Набоков о Набокове и прочем. Интервью, рецензии, эссе. — М., 2002. — С. 275.
24 Набоков В. Предисловие к роману «Под знаком незаконнорожденных».
А. Платонов в гениальных «Чевенгуре» и «Котловане» передал трезвое критическое восприятие народным сознанием идеи и практики построения коммунистического общества. Писатель был назван великим вождем и лингвистом сволочью, что вполне можно признать беспрецедентно высокой оценкой, учитывая личность критика.
«Мастер и Маргарита» М. Булгакова произведение многоплановое — в нем и сатира на советский быт, и рассказ о трагической судьбе художника в тоталитарном государстве, и напоминание о вечных заповедях христианства, но единство всем темам и планам придает все та же идея переделки мира «по новому штату».
В. Набоков в своем, по его словам, лучшем романе на русском языке, «Даре», ища разгадку судьбы России ХХ века, обращается к Чернышевскому — революционеру и автору первого русского идеологического романа «Что делать?», что обнажает наглядно связь времен и ее природу.
«Один день Ивана Денисовича» мгновенно приносит А. Солженицыну невероятную известность во всем мире.
Наконец, В. Шаламов, проведший в сталинских лагерях почти 20 лет, поведал человечеству страшную правду о зле, подобного которому по масштабам, глубине и жестокости история не знала. И напрасно замечательного писателя хотят представить автором рассказов на узкую лагерную тему. В. Шаламов был художником, сказавшим новое слово о человеке, его душе, и в то же время каждый его «рассказ — пощечина по сталинизму...»25.
То ранее неизвестное о природе человека, что открыл автор «Колымских рассказов», потребовало от него новой формы, новых приемов постижения и выражения истины.
И конечно, прав Шаламов, спрашивая нас всех: «Разве уничтожение человека с помощью государства — не главный вопрос нашего времени, нашей морали, вошедшей в психологию каждой семьи?»26
Так период истории, начавшийся с мечты об идеальном государственном устройстве, закончился с разрушением тоталитарного государства, порожденного этой мечтой, государства — злейшего врага свободы и человека.
Но русская литература не только изображала героев идеи, что помогает нам понять нашу современность; отказавшись от них в творчестве Чехова и Бунина, она осталась верна другому более глубокому своему предназначению, которое яснее и отчетливее всех сформулировал Л. Толстой: «Я полагаю, что задача пишущего человека одна: сообщать другим людям те свои мысли, верования, которые сделали мою жизнь радостною»27.
25 Шаламов В. Собр. соч.: В 4 т. — Т. 4. — М., 1998. — С. 371.
26 Шаламов В. Указ. изд. — С. 370.
27 Толстой Л.Н. Юб. изд. — Т. 64. — С. 40.
Дело Толстого продолжил в ХХ в. Бунин, а вслед за ним В. Набоков, на его имени поклявшийся в верности служению поэзии:
Безвестен я и молод в мире новом, кощунственном, но светит все ясней мой строгий путь: ни помыслом, ни словом не согрешу пред музою твоей28.
У Набокова еще усилился мотив непостижимости мира, непонятности жизни, безусловно разделяя убеждение Бунина, что нет никаких эпох, истории вообще, и «предоставляя выспренним глупцам бранить наш век», он признавался в любви к жизни и в том, что счастлив. Счастлив, будучи поэтом, а значит, зная в полной мере о зле, человеческих бедах, страданиях и неизбежной смерти:
И я счастлив. Я счастлив, что совесть моя,
сонных мыслей и умыслов сводня
не затронула самого тайного.
Я без тела разросся, без отзвука жив,
и со мной моя тайна всечасно.
Что мне тление книг, если даже разрыв
между мной и отчизною — частность?
Признаюсь, хорошо зашифрована ночь,
но под звезды я буквы подставил
и в себе прочитал, чем себя превозмочь,
а точнее сказать я не вправе.
Не доверяясь соблазнам дороги большой
или снам, освященным веками,
остаюсь я безбожником с вольной душой
в этом мире, кишащем богами.
Но однажды, пласты разуменья дробя,
углубляясь в свое ключевое,
я увидел, как в зеркале, мир и себя
и другое, другое, другое29.
28 Набоков В. Стихотворения и поэмы. — М., 1991. — С. 183.
29 Набоков В. Стихотворения и поэмы. — М., 1991. — С. 273.
Конечно, после таких прекрасных строк надо бы замолчать, но меня не оставляет педагогическое рвение и мне хочется спросить своего читателя-студента: почему Набоков не вправе сказать нам точнее о том, что он нашел?
И самое главное, что поэт увидел рядом с миром и собой, что это «другое, другое, другое»?